комнату, примыкающую к почтовому отделению. Стулья сдвинуты к стене для экономии пространства. В углу – скрученные транспаранты, перевязанные шпагатом. К стене прислонились звуковые колонки, на них легла полоска света из окна. Двустворчатый шкаф с навесным замком. Пол дощатый, местами отшлифован до блеска.

Завклубом был невысокий, уже пожилой Борис Кириллович Орлов. При ходьбе тяжело шаркал коричневыми офицерскими ботинками. Зелёная военная рубашка без погон сидела на нем неровно, явно с чужого плеча. Спина у завклуба была выгнута дугой, и эта болезнь съела его рост и добавила сутулости. Правда, голос был сильным, звонким, а речь грамотной, без акцентов и диалектов.

– Я обычно открываю клуб минут за тридцать до сеанса, – негромко рассказывал Орлов. – Название фильма мне накануне даёт парторг в конторе. У меня дома тушь, перья. Пишу афиши. Потом развожу вишнёвую смолу, клей получается густой, тягучий. Намажу, сложу так, чтобы клей внутри остался, и иду с афишами по деревне. Щитов у нас три. У конторы. У магазина. И у клуба.

Он сел на край стула, подтянул к себе ногу, глянул на ботинок, словно проверил шнурки, и продолжил:

– К вечеру народ подтягивается. Больше молодёжь. Перед сеансом на крыльце шумят, курят, толкаются. Я иногда на них прикрикну, если уж слишком разгуляются. Нет, меня не боятся, но уважают. Не обижают. Все свои. Даже Петька-Медведь. Большой, рослый. Говорит с трудом, по одному слову выталкивает. Глаза у него красные, как у быка. Вид суровый, а внутри – ребёнок. Радиолюбитель. Что-то там паяет у себя. Ко мне приходит часто. «Здорово, Кириллыч! Дай припой!» Я ему показываю, как можно паять без припоя. Он слушает, кивает.

Илья слушал, не перебивая вопросами.

– Рассаживаются, кто куда успел, – продолжал Орлов. – Я сам ближе к колонке сажусь. Плохо слышу. Если жарко – окна открою. Сразу мальцы лезут на подоконник. Я делаю вид, что не вижу. После фильма Сашка перематывает плёнки. Я достаю из шкафа баян. И понеслось. Девчонки пляшут. Каблуками так стучат по доскам, что пыль дыбом встаёт. И частушки. У нас без них никак.

Он помолчал, снял кепку, зачесал большой чуб назад, снова надел.

– В тот вечер Сашка таким же был, как всегда. По залу прошёлся, собрал деньги, улыбнулся мне, свет выключил. На часы глядел часто. Может, спешил. Со мной после не посидел, не обсудил, кто в кино кого перехитрил, как обычно бывало. Кассы на багажник – и помчался в темноту. А я посижу немного, посмотрю, как девки танцуют, пока засыпать не начну. Тогда баян в шкаф и гашу свет. Все свистят, возмущаются, но закрывать пора. И всё.

– Вы закрываете клуб? – спросил Илья.

– Ну а кто? Ключ у меня. Замок навесной. До утра никто не зайдёт.

Илья поблагодарил, они встали. На выходе завклубом ещё раз оглядел стулья, словно пересчитывал. Плечи узкие, тень короткая. Он пожелал удачи и вернулся к себе, в пустую осиротевшую комнату, в которой теперь долго не будут крутить фильмы и танцевать девушки, выбивая каблуками пыль из досок.

Илья вышел на крыльцо. Туман уже собирался на лугу у реки. Издалека доносился нарастающий гул: гнали скот. Поднималась пыль, звенели вёдра. Женщины стояли у своих калиток, держали в пальцах ломтики хлеба. Звали своих по именам. Коровы отзывались протяжным мычанием. Топот приближался, дрожала земля. Потом постепенно становилось тише. Со скрипом закрывались распахнутые ворота, двери сараев. Где-то в глубине дворов зазвенели о вёдра тугие струи молока. Слышно было, как с поля вернулся запоздавший велосипедист, как кто-то на соседней улице хлопнул ладонью по двери, проверяя, закрыта ли… И всё вдруг стихло.

Илья стоял, прислонившись к перилам, вдыхал удивительные запахи деревни. Небо в стороне моста плавно меняло тон, розовые блики таяли, надвигалась лазурная синева.

Кто-то коснулся его локтя. Он повернулся. Перед ним стояла девушка в белом платье и косынке. Лицо открытое, глаза лукавые, весёлые.

– А чего вы тут один скучаете? – сказала она. – Приходите на Могильник за мостом. Это холм такой. Там костёр будет. Вам понравится.

– Спасибо, – ответил Илья. – Приду.

Она кивнула и ушла легко, почти бесшумно. На месте, где стояла, осталась только складка тусклого света от лампочки, и казалось, что жёлтая полоска указывает дорогу к костру.

Илья задержался ещё на минуту. Внизу по тропинке пробежал мальчишка с трёхлитровой банкой с молоком. Вдалеке кто-то позвал Галю.

Он спустился со ступени и пошёл мимо церкви к мосту. Спешить никуда не хотелось. Время притормаживало. Мысли растворялись в блаженной тишине. Казалось, что этот тёплый вечер, эти замершие вдоль дороги вётлы, эти редкие голоса и звуки – всё это кто-то могущественный и ранимый держал в своих ладонях, бережно, как родниковую воду, и не проливал.

Глава 15. На краю

Туманский стоял у дороги на кромке луга и смотрел на багровый закат. Линия горизонта тянулась ровно, мягкий свет путался в траве.

Его глаза привыкли к сумеркам, и потому вспышка фары полоснула по глазам, как ножом. Мотоцикл подпрыгнул на кочке и остановился рядом. Мотор продолжал работать. Прохоров стащил с головы шлем, почесал макушку.

– Как дела, Максим Николаевич?

– По плану. Поле, клуб, библиотека. У тебя как?

– Помощь нужна? – не ответив на вопрос, участковый задал свой.

– Нужна всегда. Так что у тебя новенького?

Прохоров крутанул ручку газа. Мотор ответил нервно.

– Скоро скажу одну вещь. Неприятную. Пока хочу убедиться, что всё именно так, как думаю.

– Давай убедимся вместе. Так быстрее.

– Нет, рано. Суеверный я. Боюсь спугнуть. Всё висит на нитке. Честно – так и думал.

Он крутанул газ сильнее, кивнул в сторону деревни и уехал, оставив дрожащее облачко пыли.

Максим постоял ещё минуту, потом повернул к школе и пошёл во двор. Окна были тёмными, коридор тоже. Свет нигде не горел. Он остановился у ступеней, послушал, как надрываются в яблоневом саду сверчки. Мысль о коротком разговоре с участковым не отпускала. Слова о «неприятной новости» цепляли. Он вспомнил и свой разговор с Надей в библиотеке, и наглухо закрытые шторы на окнах директорского кабинета, и странную аккуратность в его манерах. Мелкие и непривлекательные детали могут рассказать гораздо больше, чем кажется.

Он подошёл к двери директорского кабинета и потянул за ручку. Дверь была заперта. Он постоял ещё секунду. Можно уйти, подождать утра, попросить хозяина показать кабинет. А можно посмотреть самому, без сверлящих встревоженных глаз, без навязчивого предложения чая или кофе. Сыщик колебался недолго.

Проволоку он нашёл на доске объявлений в коридоре. К пробковой фанере были приколоты старые листочки