снял перчатки. Руки слегка дрожали — он заметил это только сейчас, когда держать больше было нечего. Сунул кисти в карманы халата.

Задел очки.

«Руки трясутся, — проклюнулся голос. — Это не усталость».

Вова промолчал. Хорошо знал, от чего у него тремор. От ни с чем не сравнимого вкуса: когда делаешь всё правильно, пусть и наперекор инструкциям.

Это было весьма приятное ощущение.

«Так ты сам делал когда-то операции? — вместо того подумал Вова, обращаясь к призраку. — Откуда знаешь тонкости и терминологию?»

«Я наблюдаю», — коротко обронил голос.

«Только за врачами?» — Вова не собирался отступать на этот раз.

«Только за теми, кто может стать хорошим врачом. Пока они ещё могут стать».

Неявный комплимент Вове польстил.

«И всё же: ты сам жил когда-то? Тоже работал хирургом?» — мысленно наседал он.

«Не так, как ты думаешь. Я — совокупность. Займись делом. Ещё рано объяснять, что я такое. Может быть, и не придётся. Посмотрим…»

Грача Вова разбудил в семь — за час до конца дежурства. Доктор сел на кушетке, посмотрел тяжёлым взглядом.

— Ночью как?

Вова доложил коротко: панариций, лимфаденит, аппендицит, порез запястья с повреждением сухожилия и нерва.

— Нерв? — Грач поднялся. — Ты сам решил шить?

— Концы были ровные, диастаз небольшой. Кетаминовый наркоз проходил хорошо.

— Ты должен был меня разбудить.

Вова посмотрел на него. Потом на тумбочку с приоткрытой дверцей. Ничего не сказал.

Грач проследил взгляд.

Они помолчали вместе — секунд десять.

— Пойдём смотреть пациента, — сказал Грач наконец.

Мальчик лежал в палате, рука в лонгете, спал. Грач осмотрел повязку, проверил гипс. Кивнул.

— Внешне всё правильно. — Пауза. — Но это не снимает вопроса о субординации.

— Понимаю.

На планёрке в восемь тридцать заместитель главного врача Пётр Иванович Сухов выслушал доклад дежурной бригады и сделал паузу. Суховские паузы редко означали что-то хорошее.

— Никольский, — сказал он, — вы шили нерв без ведома старшего хирурга.

— Да.

— Это не вопрос. Это констатация. — Ещё пауза. — Вы оставили ответственного врача без информации. Случись осложнение — решение пришлось бы принимать вслепую.

Вова молчал. Это был единственно правильный ответ.

— Дисциплинарное замечание, — объявил Сухов. — Устное. Пока без занесения в личное дело.

Планёрка продолжилась. Разбирали следующих пациентов, другие ситуации. Вова сидел и смотрел в пол.

После собрания его догнал наставник Леонид Аркадьевич — в коридоре, тихо, без свидетелей.

— Покажи больного.

Они зашли в палату. Леонид Аркадьевич осмотрел руку мальчика — внимательно, не торопясь. Проверил положение лонгеты.

Ничего не сказал. Вышел в коридор. Вова — за ним.

— Откуда знаешь про выведение кисти при шве нерва?

— В травматологии видел. Когда работал медбратом.

Леонид Аркадьевич помолчал. Было видно, что он принял решение, но не торопится его озвучивать.

— В следующий раз — буди ответственного. Даже если он пьян. Даже если это неудобно. Даже если кажется, что справишься сам. — Пауза. — Понял?

— Понял.

— Хорошо. Рыцарство — это замечательно, пока не случается беды. А вот если случится — всех собак повесят. Оно тебе не надо. — Леонид Аркадьевич повернулся спиной. Потом остановился, не оборачиваясь: — Я говорил с анестезиологом. Он смотрел, как проходило.

Это было всё. Он ушёл.

Вова постоял в коридоре. За окном был серый ноябрьский день, ничем не отличавшийся от вчерашнего.

«Предсказуемо», — прокомментировал голос.

— Что именно? — спросил Вова вслух.

«Что ты поставил на себя».

Никольский сложил дужки. Пошёл писать историю болезни.

Глава 8 Успеть сказать

Мальчика звали Дима, семь лет, паховая грыжа справа. Поступил четыре дня назад — плановая операция была назначена на завтра. Вова вёл его с первого дня: осматривал, объяснял маме, что и как, успокаивал, когда Дима боялся иглы при заборе крови.

Папа — Геннадий Павлович, крепкий мужик лет сорока, работающий на заводе мастером, — появился сегодня впервые. Пришёл со смены прямо в отделение, с белой накидкой поверх спецовки, пахнущий металлом и табаком. Посидел с сыном, поговорил с женой. Потом поймал Вову в коридоре.

— Владимир Николаевич, можно вас на минуту?

Отошли к окну. Геннадий Павлович представился, теребя в руках кепку.

— Вы уж постарайтесь завтра, — сказал он. — Мальчишка один у нас. — Помолчал. — Я здесь принёс кое-что. — Полез во внутренний карман куртки. — Коньяк армянский, хороший. И колбаса докторская — там, в пакете, я у поста оставил.

Вова смотрел на бутылку в протянутой руке. Ему ещё ни разу не приносили подарков. А здесь сразу коньяк. Оглянулся.

Показалось, что в кармане халата шевельнулась дужка. И сразу в голове прозвучало:

«Убери руку».

Вова секунду стоял.

— Владимир Николаевич, вам здесь родитель оставил, — указывая на бумажный свёрток, крикнула медсестра.

— Геннадий Павлович, — начал Вова, — спасибо. Правда. Но уберите… И… пакет тоже…

— Я же от всей душой… Обидеть не хочу, — наседал тот. — Я понимаю, у вас зарплата…

— Дело не в деньгах. Я и так постараюсь. Дима — отличный пациент, всё будет хорошо.

Геннадий Павлович смотрел на него так, будто услышал правило из другой жизни.

Убрал бутылку. Ладонь стиснул крепко, по-рабочему.

— Ну спасибо, — горячо выдохнул он. — Серьёзно.

Пошёл обратно в палату. Вова остался у окна.

— Это ты про чью руку говорил, — спросил он тихо, — его или мою?

«Про его. С телепатической целью. Твоя никуда и не тянулась».

— А если бы потянулась?

Пауза.

«Моя фраза бы не изменилась».

Операцию делали утром следующего дня. Леонид Аркадьевич ассистировал — редкий случай доверия.

Паховый канал Вова нашёл уверенно. Грыжевой мешок выделил. А потом — заминка. Мешок оказался плотно спаян с семенным канатиком — анатомия чуть нестандартная, и Вова остановился на секунду дольше, чем нужно.

Леонид Аркадьевич поднял глаза от раны. Молча взял инструмент, сделал этап, объясняя: вот здесь, вот так — а дальше сам.

Вова с волнением взял иглодержатель и начал зашивать.

В кармане халата дужка чуть шевельнулась.

«Затык был».

«Был», — мысленно согласился Вова.

«Предсказуемо».

«Что именно?»

«Что ты встал, где отход от нормы».

«А что надо было сделать?»

«То, что ты и сделал. Повременить и попросить помощи».

Вова затянул последний шов.

«Это значит, я не умею?» — спросил у призрака он.

«Это значит, ты знаешь, когда не умеешь».

Леонид Аркадьевич у раковины снимал перчатки и смотрел в стену. Пока повязку не положили — не ушёл.

Вова взглянул, как анестезиолог пробуждает пациента, и с облегчением подумал, как хорошо, что не взял подарок.

Домой ехал на трамвае. На остановке у больницы народу было немного — час ещё не пиковый. Вова зашёл, огляделся. Призрак