— Молодец, — похвалил Вова.

— Больно было, — шмыгнул носом мальчик и глянул с лёгким недетским укором.

— Это честно. Анестезия — тоже больно. Зато потом — нет.

В кармане дужка чуть шевельнулась.

«Ты хорошо объяснил ребёнку про анестезию. Большинство просто колют и молчат».

«Не отвлекай», — плотно сомкнув губы, подумал Вова.

«И не пытался. Ты же уже закончил».

Второй случай — в половине восьмого. Девочка девяти лет, острый подмышечный лимфаденит, флюктуация есть. Абсцесс.

Вова пошёл к Грачу — постучал, подождал. Из-за двери донеслось равномерное дыхание.

Постучал сильнее.

Дыхание не изменилось.

В кармане дужка приоткрылась сама.

«Флюктуация есть — значит, созрел».

«Ты был врачом? — подумал Вова. — При жизни».

«Я был со многими врачами», — сухо ответил призрак. — А вот ты вскрывал такое. В прошлом месяце, с Леонидом. Помнишь разрез?»

— Помню, — шепнул одними губами Вова.

«Ситуация предсказуемая, — напутствовав призрак. — Иди».

Вова спорить не стал.

Разрез по нижнему краю, дренаж, повязка. Девочка спала под кетамином и ничего не почувствовала.

В три ночи привезли мальчика четырнадцати лет — острый живот, картина классическая: характерное начало болей, положительные симптомы воспаления брюшины. Анализ пришёл быстро: лейкоциты пятнадцать тысяч. Вова осмотрел пациента, позвонил Грачу по внутреннему телефону в ординаторскою.

Тот взял трубку — что уже было прогрессом.

— Аппендицит, — уведомил Вова. — Берём.

— Берите, — зевнул Грач и положил трубку.

Это означало: операция санкционирована, ответственность распределена, можно работать.

Иван готовил пациентку, Вова мылся. Истерику матери взяла на себя ночная дежурная из приёмника. В предоперационной было тихо — только гудение стерилизатора и шаги немолодой уже медсестры Тани. Она накрывала инструментальный стол с тем особым сосредоточенным видом, с которым люди делают привычное дело в непривычное время.

— Который час? — спросил Вова у зеркала.

— Начало четвёртого, — отозвалась Таня.

— Самое время для аппендицита.

— Все так говорят, — зевнула медсестра. — Но не все торопятся.

— Постараюсь не затягивать.

— Уж постарайся, — усмехнулся анестезиолог.

Операция прошла без осложнений. Отросток нашёлся быстро, располагался типично, перфорации не было. Вова работал уверенно — руки уже не думали о каждом движении, они просто знали следующий шаг.

Когда ушивал брюшину, поймал себя на мысли: это третий самостоятельный аппендицит. Счёт с Борей три — два.

Призрак молчал.

В половине пятого утра привезли подростка четырнадцати лет — порез тыла правого запястья стеклом. Пьяная компания, разбитая бутылка. Мальчик сидел в приёмном и держал руку в окровавленной тряпке — растерянный, протрезвевший и уже сожалеющий обо всём.

Вова осмотрел рану под лампой. Рваный порез поперёк запястья, три сантиметра, кровотечение остановлено давящей повязкой. Снял повязку аккуратно.

Сухожилие разгибателя второго пальца было рассечено наполовину — белые волокна торчали из раны, как оборванная верёвка.

— Понятно, — сказал Вова. — Сухожилие задето. Сейчас зашьём.

Он уже повернулся к медсестре — скомандовать операционную — когда в голове прозвучало:

«Нерв проверил?»

Вова остановился.

«Какой именно нерв?», — насторожённо подумал он.

«Поверхностная ветвь лучевого. Тыл кисти, первый межпальцевый промежуток. Проверь чувствительность».

Вова взял тупую иглу. Попросил мальчика закрыть глаза.

— Чувствуешь здесь?

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

Вова посмотрел в рану внимательнее. Рядом с сухожилием — бледная нитевидная структура, чуть толще лески. Конец обрезан ровно. Нерв рассечён полностью.

Он выпрямился. В приёмном было тихо, только капала вода из крана и мальчик негромко сопел, не открывая глаз.

Нужен был Грач. Нерв — это уже не рутина.

Вова пошёл в ординаторскую. Постучал. Подождал. Толкнул дверь.

Грач спал — лежал на кушетке поверх одеяла, тяжело и неподвижно. Тумбочка рядом была приоткрыта. Вова скользнул взглядом — и сразу всё понял. Больше смотреть не стал.

Постоял в дверях.

Разбудить — можно. Грач проснётся, придёт, посмотрит. И либо скажет — «шей сам», либо попробует оперировать в нынешнем состоянии. Первое означало то же самое, что сейчас. Второе было хуже.

«Он не поможет, — отозвался голос. — Ты видел, как это шьют. Рискнёшь?»

Вова смотрел на Грача, поразмыслил несколько секунд и тихо закрыл дверь.

Пошёл в операционную.

Мальчика уложили, ввели кетамин. Таня накрыла стол. Иван стоял напротив — ассистировал, без вопросов.

Сухожилие Вова нашёл быстро и сшил уверенно — восьмёрочный шов, капроновая нить, четыре стежка. Это он умел.

Потом взял пинцет и осторожно развёл края раны, ища нерв.

Вот он. Бледный, с синевой — тоньше стержня авторучки. Проксимальный конец чуть втянулся в ткани. Дистальный лежал на месте.

— Хочешь сам шить нерв? — спросил Иван. — Грач знает?

— Нет.

— Тогда придётся отвечать тебе самому.

Вова продолжал, не ответив. Попробовал свести концы нерва. Не сходились — расстояние было небольшим, миллиметров пять, но натяжение не позволяло.

Он попробовал ещё раз. То же самое.

В операционной было тихо. Таня уставилась на инструментальный стол. Иван держал крючок и гипнотизировал рану.

Вова машинально скосил взгляд на карман, где лежали очки. Одна дужка — снаружи кармана. Заведомо отогнута.

«Тянется. Мешает. Обрати внимание на кисть», — откликнулся незримый консультант.

Вова внимательно изучал рану и вспоминал: травматология, дежурство, третий год института, хирург Ромашов сшивал нерв на тыле кисти. Кисть была выведена в разгибание. Именно для ослабления натяжения нерва.

Подумав, разогнул кисть и кивнул Ивану. Тот понял без слов — удерживал руку в этом положении.

Концы сошлись. Расстояние исчезло.

Вова взял иглу с капроном. Нить «пятёрка» — тоньше, чем для сухожилия. Сестра нашла в запасе. Он вспомнил движения рук хирургов, которые видел во время бессонных студенческих дежурств в городской травме. Там, по скорой, нервы шили почти через ночь — поток неприкаянных собутыльников и жертв кухонных драк был лучшим учителем. Вова повторял эту технику в морге потом не раз.

Он подцепил край оболочки.

Работал эпиневрально. Первый стежок через белёсый футляр. Второй. Третий. Четвёртый. Нить ложилась ровно, не прорезая ткани. Вова не дышал, ловя момент между ударами собственного сердца.

Нерв лежал ровно. Без натяжения. Вова аккуратно отсёк концы нитей. Теперь оставалось самое важное — сохранить эту хрупкую стыковку. Промыл рану, ушил кожу.

— Лонгету, — не оборачиваясь, бросил он сестре.

Иван продолжал держать кисть в разгибании, пока Вова накладывал гипс от кончиков пальцев до верхней трети предплечья. Теперь у нерва был шанс прорасти. Три недели неподвижности, а дальше — как повезёт с регенерацией.

Пока заканчивал, за окном операционной начало светать. Ноябрьский рассвет — серый, без торжества, просто темнота, которая становилась менее тёмной.

Таня убирала инструменты. Иван снимал перчатки.

— Нерв зачем шил? — спросил он тихо. — Можно было оставить.

— Можно, — согласился Вова. — Но тогда у парня на тыле кисти через год будет неврома и хроническая боль.

Иван помолчал.

— Откуда ты это знаешь?

— Работал в травме.

Вова