«В следующий раз смотри шире», — не унимался призрак.

Вова убрал блокнот. Карасёв уже достал следующую карточку и объявил:

— Никольский сегодня у нас активный, дадим ему возможность ещё раз выступить. Есть возражения?

Все дружно молчали.

Доцент встал, прошёлся и протянул карточку Вове. Взгляд требовал ответа, но считывалось что-то вроде «Послушаем, как вы будете убивать пациента своим неверным диагнозом».

Вова прочитал про себя. Потом вслух:

— «Мальчик, тринадцать лет. Боли в правой подвздошной области в течение суток. Температура тридцать семь и два. При осмотре — живот мягкий, не напряжён. Симптом Щеткина — Блюмберга — отрицательный. Анализ крови: лейкоциты восемь и два, формула без сдвига. Ваш диагноз и тактика?»

Не похоже на аппендицит. Живот мягкий. Щёткина нет. Лейкоциты в норме. Боль справа есть, но на острый живот не тянет. Может, мезаденит? Может, просто… понаблюдать бы…

Он поднял глаза. Карасёв ждал.

— Клиническая картина неясная, — начал Вова осторожно. — Болевой синдром есть, но лабораторных и перитонеальных признаков воспаления нет. Возможно — дебют аппендицита, возможно — мезаденит. Я бы госпитализировал для наблюдения в динамике.

— И всё? — спросил Карасёв.

Вова почувствовал, что что-то пропустил. Важное и очевидное — но он не понимал, что.

Рука непроизвольно потянулась в карман и приоткрыла дужку.

«Палец в одно место», — уронил голос.

Вова замер на секунду.

— И ректальное исследование, — ответил он. — При тазовом расположении отростка живот может быть мягким, симптомы раздражения брюшины — отрицательными. Ректально — болезненность справа. Это меняет тактику: не наблюдение, а операция.

Карасёв смотрел на него секунды три — что для доцента было целой речью.

— Я был уверен, что не вспомните, — язвительно сказал он наконец. — Садитесь, доктор.

Вова опустился на скамью. Боря взглянул на него с интересом.

— Спасибо, — прошептал Вова. В кармане дужка сложилась.

Ответа не было.

Зачёт закончился в половине первого. Карасёв собрал карточки, сделал какие-то пометки в журнале и предупредил, что результаты — завтра, хотя все понимали — это формальность: кто сдал, тот знает.

В коридоре Боря подвёл итог:

— Ты по пневмотораксу хорошо ответил. Семёнову теперь на пересдачу.

— Да пожалел уже. Может, он сам бы вспомнил… — Вова пощупал очки в кармане. — Или нет.

— Ладно, забей. Читать надо больше.

Возражать не хотелось. На улице было холодно — ноябрь набирал обороты, снег с утра лежал тонким слоем на тротуаре и хрустел под ногами.

— Ты на троллейбусе или на машине? — спросил Боря.

— На такси. Тачку поставил на зиму, гололёд.

— Богато живёшь, — пожал плечами Боря и пошёл к остановке.

Вова остановился у края тротуара. Махнул проезжающим «Жигулям» без шашечек. Водитель притормозил.

— Куда? — спросил мужчина лет пятидесяти.

Вова назвал адрес, сел, закрыл дверь. Машина тронулась.

Водитель был из тех, кто считает тишину в такси личным оскорблением. Через тридцать секунд он уже рассказывал про соседа, который третий месяц занимает гараж чужими покрышками, и про то, что власти на это не реагируют, а раньше такого не было. Потом перешёл к ценам на бензин, продолжил тем, что молодёжь нынче не та. Без перехода начал про жену, которая считает, что он слишком много работает, хотя кто тогда будет платить за кооператив.

Вова смотрел в окно.

«Бесит он тебя?» — возник ехидный голос.

«Достал уже трескотнёй», — подумал Вова раздражённо.

«Так не плати ему. Водила же без счётчика. Попроси остановить у дома номер восемь. Там проходной двор…»

Вова принял решение быстро — как на операции, когда затягивать нельзя.

— Здесь остановите, пожалуйста.

— Так вам же на Гагарина.

— Я вспомнил — мне надо зайти. Подождите минутку.

Водитель остановил машину у тротуара. Пассажир хлопнул дверцей и скрылся в проходном дворе.

Таксист не успел понять вовремя, что его нагрели.

«Ловко», — похвалил призрак.

— Это ты виноват… Да и он… достал меня своими разговорами.

«Люди часто что-нибудь рассказывают».

— Не всегда про покрышки, — опять проворчал Вова вслух.

«Справедливо… Водитель, кстати, не называл цену».

Они вывернули к своему двору. Вова шёл и думал, что в аудитории нехорошо получилось.

— На зачёте ты мне подсказал — это нечестно, — вполголоса попенял он.

«Боря готовился неделю. Ты читал по диагонали, но нашёл время для кино и колбасы. Это не я нечестный. Это ты…»

Вова поднялся на свой этаж.

Дома надо было сесть и прочитать про тазовый аппендикс. Нормально прочитать. Не по диагонали.

Он это сделает. Завтра. Наверное.

А вот чего он точно не сделает — не станет избавляться от очков. Сегодня понял окончательно.

Глава 7 Ночное дежурство

Дежурство начиналось в пятнадцать ноль-ноль и заканчивалось в восемь утра. Эти семнадцать часов советская медицина официально называла одной рабочей единицей, а Вова считал отдельной жизнью, несхожей с дневной ни по законам, ни по логике.

Ответственным дежурным сегодня был хирург Валерий Валентинович Грач — мужчина лет сорока пяти с лицом человека, которого жизнь давно не удивляет, но ещё не перестала раздражать. Грач знал своё дело, умел оперировать и умел спать в ординаторской так, что его дыхание было совершенно неотличимо от тишины — особый талант ночных хирургов.

Вова принял дежурство, обошёл палаты, проверил послеоперационных. В отделении общей хирургии лежало сорок восемь человек: семь — после плановых операций, четверо — после экстренных, остальные — на обследовании или в ожидании. Ничего острого.

В ординаторской Иван — он дежурил по гнойной хирургии — разливал чай и смотрел в окно на ноябрьский двор.

— Тихо пока, — отметил он.

— Не говори это вслух, — попросил Вова.

— Суеверие?

— Статистика.

Грач появился в ординаторской около пяти, выпил чай, сказал: «Вы здесь справляйтесь» — и ушёл в комнату отдыха. Это тоже было частью системы: ответственный врач присутствует номинально, интерны работают фактически, и всех это устраивает до тех пор, пока всё идёт без сбоев.

Очки лежали в кармане халата. Дужки сложены — договор соблюдался. Вова уже не думал об очках каждые пять минут. Они просто были — как ключи, как фонендоскоп. К удобному быстро привыкаешь.

Первый вызов пришёл в половине шестого вечера. Мальчик двенадцати лет — панариций третьего пальца правой кисти, скопление гноя под ногтевой пластиной. Классика приёмного покоя.

Вова осмотрел, объяснил маме: будет местная анестезия и небольшой разрез, волноваться не надо — через неделю всё заживёт. Мама кивала и смотрела на палец сына так, будто готовилась к худшему.

Операция заняла восемь минут. Вскрытие, дренирование, повязка. Мальчик держался хорошо — только один раз зашипел при