«Сильнее тяни», — командовал призрак.

Никольский крепче зажал пинцет и рванул с усилием. Трубка вышла с негромким хлопком. За ней — струйка сукровицы без запаха.

— Вот. Вот так надо было сразу. Повязку меняй. Завтра покажешь.

Леонид Аркадьевич ушёл.

Вова вдохнул полной грудью. Руки вспотели под перчатками. Он стянул их, бросил в лоток, и ладонь сама полезла в карман. Поймал себя на этом движении. Остановился на полпути.

Медсестра Люда смотрела с любопытством.

— Что-то не так?

— Нет. Всё нормально.

Он всё-таки нащупал очки. Дужки были сложены. Плотно.

— Как же ты тогда… спасибо, — прошептал он, почти беззвучно.

«Паника. Бывает. Предсказуемо».

Перевязок с утра было много, даже одна пункция. Он справлялся. Призрак подсказывал иногда — когда Вова медлил с решением — снять или пока оставить швы, с какой стороны раны провести зонд.

Вслух Вова больше не благодарил в тот день. Не хотел, чтобы Люда посчитала его сумасшедшим.

Но с того дня началось плотное сотрудничество молодого доктора Никольского и бестелесного голоса в чьих-то очках.

* * *

Призрак охотно подсказывал во время осмотров и операций, но упорно молчал о себе. Не раз и не два существенно помог юным пациентам. За Вовой закреплялась репутация талантливого молодого дарования, с развитой врачебной интуицией, которая временами бывает важнее знаний. Счёт с Борей ушёл в безоговорочное преимущество, и доктор Никольский прекратил его вести.

Декабрь летел к своему завершению.

Вова отдежурил на праздники. Отделение в этот период работало в режиме тяжёлого выживания: половина персонала подхватила грипп. Перед Новым годом все тратили время на очереди за продуктами по талонам, а родители пациентов раздражались ещё сильнее обычного — будто дети нарочно заболели именно в праздничные дни.

Но Вова справлялся. И справлялся очень хорошо. Он больше не считал себя сумасшедшим. Даже прекратил думать, что ему повезло. Привык к призраку, как ко внутреннему голосу — ведь тот, пусть и сварливый время от времени, никогда его не подводил.

Новый год встретили дома. Ольга накрыла стол: «Столичный» с докторской, селёдка под шубой, холодец и, конечно, горячее. Колбасу принесла тёща — Вова не спрашивал, откуда. Ольга ещё с утра напекла пирожков с капустой. Он открыл бутылку азербайджанского коньяка «Три бочки» и сел во главе стола, как хозяин. Но внутри спокойнее не стало. Очки лежали на полке в прихожей, но казалось, что это неправильно.

Провести праздничную ночь с близкими без подсказок Вова решил твёрдо. Одно дело — когда всеведающий голос помогает лечить: он видит под кожей, а у Вовы встроенного рентгена нет; совсем другое — постоянные вмешательства в быт, а главное — в общение с женой и тёщей. И вообще в общение.

Вчера ездили поздравить Вовину мать, которая жила в пригороде, и голос разразился целой лекцией на тему распределения времени и внимания. Это очень не понравилось. Вова не общался с матерью часто из-за расстояния — так он попытался объяснить. Призрак заявил, что из-за развода с отцом и нового мужа матери.

«А если ты так недоволен их разрывом, то что же сам даже не поехал к отцу перед праздником? Что в гости не позвал?» — донимал голос в голове.

Это был перебор.

— Ты что-то часто смотришь на дверь. Ждём кого? Или куда-то собрался? — недовольно уточнила тёща.

Ольга наливала ему компот.

Вова вздрогнул.

— Да так, — выпалил он.

— То есть?

«Ручка на двери», — подсказал голос холодно.

— Ручку хочу прикрутить, разболталась, — быстро ответил Вова, уже привычно повторяя за призраком. И тут же разозлился.

Вот и толку было оставлять очки в ящике?

— Она давно болтается. Ты же её не сейчас собираешься крутить?

— Нет. Точно нет, — натянуто улыбнулся Вова и метнул взгляд в прихожую. — Давай я ещё коньячку налью. С Новым годом!

Ольга посмотрела на него чуть прищурившись, но спорить не стала.

Вова перевёл взгляд на телевизор:

— «Новогодний огонёк» начинается. Сделаю погромче?

— Да, давай. Чур я в кресле, — жена с улыбкой встала из-за стола и сама прибавила громкость. — А ты ешь, остынет.

Зинаида Петровна подняла глаза от тарелки. Посмотрела на зятя. Он видел, что она хотела что-то сказать, но не проронила ни слова. Только взгляд задержался — секунд на пять. Вова почувствовал, как холодеет спина.

В голове — тихо, едва слышно:

«Ешь, котлеты стынут. Видел, как на тебя тёша смотрит?»

Он замер с вилкой.

Ольга уже покачивалась в такт и крикнула из кресла:

— Классный «Огонёк…», как закончишь — будем танцевать.

Вова взял вилку покрепче. Уколол котлету. Прожевал. Проглотил.

— Вкусно? — спросила Зинаида Петровна. — Ешь, ешь. Пока горячее.

Глаза её оставались настороженными.

* * *

В воскресенье, вскоре после праздников, Ольга пошла к подруге на день рождения, Зинаида Петровна поехала проведать маму. Старушка жила на окраине города. Вова остался один. Квартира дышала тяжёлой зимней тишиной.

Он сидел на кухне. На столе лежали истории болезней — стопка толстых папок, перевязанных бечёвкой. Нужно было подготовить отчёт за год для Леонида Аркадьевича. Цифры не сходились: потеряли два койко-дня, приписали лишний диагноз, заметки на лицевой стороне не совпадали с эпикризом.

Медицинская отчётность, как и любая другая, была устроена так, что врать приходилось всем. Не по злому умыслу — по необходимости. Иначе ничего не сходилось.

Вова смотрел на графу «дата выписки». Двух дней всё равно не хватало.

«Надо исправить», — прозвучало в голове.

Вова вздрогнул. Очки лежали на столе, рядом с историями. Дужки сложены. Вова взял их, проверил: крепко сведены. Давно понял, что нет связи, а всё равно каждый раз проверял.

— Как? — спросил он то ли про отчётность, то ли про неуставные реплики.

Призрак понял на своё усмотрение:

«Перепиши дату выписки. У этого пациента. Вместо седьмого — девятое. Всё сойдётся».

Вова взял ручку. Поднёс к бумаге. Остановился.

— Это подлог.

«Это отчётность. Разницу чувствуешь?»

Он сидел неподвижно. Ручка холодила пальцы. За окном мело — снег бил в раму, ветер искал щели, завывал в вытяжке.

— Не буду.

«И почему?» — с интересом поинтересовался призрак.

— Не хочу.

Молчание затянулось. Он ждал возражений, давления, сарказма.

Но голос произнёс только:

«Любопытно».

Вова отложил ручку. Встал. Прошёл от стола до двери и обратно. Вернулся и поменял цифры в итоговой таблице. Прибавил два дня. Всё сошлось с общебольничными данными.

— Я устал, — сказал Вова вслух.

«Отчётность утомляет», — голос звучал без иронии.

— Не от документов.

Он убрал очки в ящик комода. Закрыл. Повернул ключ дважды. Постоял, глядя на замочную скважину.

— До завтра.

«До завтра», — отозвался голос в голове,