я должен был сделать? Сыграть на баяне тревожный марш? — огрызнулся Боря, ощетиниваясь, как сердитый ёжик.

— Можно было хотя бы намекнуть.

Боря пожал плечами.

— Намекать тебе — дело безнадёжное. Ты всё равно сначала пошутишь и всерьёз не примешь, — мягче сказал он.

Вова сел за стол. Достал из кармана очки. Весь день они пролежали там без его внимания. После разговора в пятницу он стал думать о живущем в них туристе не как о волшебном инструменте, а как о календаре, с которого каждый день слетают листочки.

— Это серьёзно? — он перевёл взгляд на Борю. Призрак молчал. Небось радуется — такое представление.

— Если собирают всех, парторга и комсорга, то, наверное, не для того, чтобы вручить тебе грамоту за остроумие, — признал Боря.

Вова повертел очки в пальцах.

— А ты придёшь?

— Все придут.

— Будешь сидеть и смотреть?

— А что, — Боря оживился, — ты хочешь, чтобы я встал и сказал: «Товарищи, давайте лучше обсудим подготовку к зиме»?

— Ну хоть что-нибудь.

— Брякнуть с потолка — это твоя специализация, — сказал Боря без злорадства, просто констатировал. — Моя — молчать вовремя.

Он опять склонился над бумагами. Разговор был закончен.

«Вот в этом сила твоего Бори, — очнулся наконец голос в голове. — Человек без амбиций, зато с инстинктом самосохранения».

«Ты, как всегда, вовремя», — парировал мысленно Вова.

«Не нервничай. Это всего лишь советский обряд. На всё есть ритуал: на рождение — линейка, на смерть — митинг, на глупость — собрание».

«Спасибо, успокоил», — мрачно подумал Вова и уставился в окно. Под ложечкой сосало.

«Пожалуйста. Хочешь, речь подготовлю?» — спросил призрак, кажется, серьёзно.

Вова посмотрел на очки, которые машинально вытащил из кармана и вертел в пальцах.

«Давай», — безнадёжно подумал он.

«Уже».

Врачи собирались неохотно. Было видно, что радостных эмоций от обязаловки они не ожидают. Кто-то курил у входа. Кто-то негромко рассказывал про больного из приёмного. Кто-то уже заранее зевал.

Вова зашёл одним из последних. Оглядел конференц-зал и почему-то подумал, что помещение устроено так, что в нём с одинаковым успехом можно проводить лекцию по асептике, суд товарищеской чести и новогодний утренник. Взгляд скользнул по портрету Ленина в рамке и длинному столу, покрытому бордовым сукном, остановился на графине с водой, рядом со стопками бумаг.

В президиуме сидели Пётр Васильевич и парторг больницы — Степан Степанович, сухой человек с поистине партийной внешностью. «Таких или на заводе штампуют или учат в каких-то отдельных тайных учреждениях», — подумалось Вове.

Парторг никогда не повышал голоса. В этом не было необходимости: у него была манера говорить так, будто каждое слово уже напечатано в протоколе.

Вова поздоровался и двинулся вглубь зала. Ряды стульев тянулись неровно: какие-то старые деревянные, какие-то новые металлические — все неудобные. Сел в третьем ряду с краю. Боря подошёл и опустился через два стула — не близко и не далеко. Это было очень по-бориному.

«Ну что, попутчик, — зазвучал в голове голос, — запоминай. Сначала они произнесут: «товарищи». Затем: «имеет место». После этого: «недопустимо». Потом тебе дадут слово. И вот здесь ты встаёшь и говоришь следующее…»

«Интересно», — хмыкнул мысленно Вова и как-то расслабился.

«"Я признаю́, что допустил политическую незрелость и бытовую легковесность в оценке значения комсомольской работы. Считаю своё поведение недостойным члена ВЛКСМ и обязуюсь впредь активно участвовать в общественной жизни коллектива". Можно ещё добавить: "Сделал выводы"».

Вова невольно усмехнулся.

«Ты что, ещё и будущее видишь?» — мысленно спросил он.

«Я турист, а не дурак. Мёртвые языки люблю. Они очень удобные: в них всё уже сказано, ещё до того, как человек открыл рот. И не нужно быть пророком».

Пётр Васильевич постучал карандашом по графину.

— Товарищи, начинаем.

Гул стих. Люди сели плотнее. Призрак примолк.

— На повестке дня, — объявил торжественно, со значением Пётр Васильевич, — вопрос о поведении комсомольца Никольского Владимира Николаевича, интерна детского хирургического отделения, допустившего пренебрежительные высказывания в адрес комсомольской организации больницы и тем самым проявившего идейную незрелость и неуважение к коллективу.

Слова шли ровно, обкатано, как шарики подшипника. Видно было, что они нравятся ему именно своей правильностью.

— Мы собрались для товарищеского разговора. И не пытаемся кого-то унизить, — продолжал он. — Но такая беседа возможна только там, где человек понимает меру своей ответственности. Мы все устаём. У каждого операции, обходы, дежурства, семьи, дети, бытовые сложности. Но это не даёт никому права относиться к общественной работе как к чему-то второсортному. Особенно в медицинском коллективе. Потому что врач воспитывается не только у операционного стола. Но ещё и как гражданин. А если интерн публично позволяет себе иронизировать над тем, что объединяет коллектив, — то это уже не шутка. Это симптом.

Слово «симптом» он произнёс с особенным удовольствием.

Степан Степанович чуть наклонился к столу.

— Я бы добавил, — присовокупил он, — что вопрос здесь не в одной реплике. Это вершина. Нас же интересует основание. Откуда у молодого врача берётся такое снисходительное отношение к организации, к дисциплине, к старшим товарищам. Потому что завтра это будет уже не реплика, а поступок. Человек привыкает к небрежности в словах — а потом становится неаккуратным в деле. Так не бывает, чтобы в одном месте он был расхлябан, а в другом безупречен.

Вова слушал и думал: если бы Степан Степанович так говорил перед операцией, анестезия бы не понадобилась — больной уснул бы сам.

«Красиво, — мурлыкнул голос. То ли ёрничал, то ли купился. Может, наставлял в своё время какого-нибудь Андропова, прежде чем тот «не туда» из медицины ушёл… — Особенно про основание, — продолжал призрак. — Сейчас начнётся самое вкусное: выступления из зала».

Первой поднялась старшая сестра из ортопедии, которой Вова почти не знал. Говорила про молодёжь вообще. Потом хирург из гнойного отделения отметил, что в последнее время среди начинающих врачей действительно наблюдается легкомысленное отношение к общественной нагрузке. И здесь Вова окончательно понял: дело не в нём. Просто оказался поводом, чтобы можно было аккуратно вылить всё накопленное раздражение эпохи.

Скука ощущалась физически, ползла по залу, как тёплый воздух из батареи. Люди поглядывали на часы, чертили ручкой по бумажке. Кто-то делал внимательное лицо, но прикрытые веки выдавали.

Боря сидел прямо, сложив руки на коленях. Выражение лица было такое, словно он присутствует на обязательной клинической конференции по болезни, которой не бывает.

Потом слово опять взял Пётр Васильевич:

— Я хочу, чтобы все правильно поняли. Речь идёт не о наказании ради такового. Наша задача — помочь товарищу осознать ошибку и сделать выводы. Но помощь возможна только там, где есть встречное движение. Если товарищ Никольский считает, что может оценивать общественную