Только не разбей - Николай Глаголев

Николай Глаголев

Только не разбей

Глава 1 Анатомический театр

Любому, кому приходилось бывать в морге не как санитару или врачу, а как обычному человеку, этот запах запоминался навсегда. Его невозможно перебить ни мылом, ни хлоркой — ничем. От этого амбре первокурсники зеленели ещё у входа, но Вова за годы учёбы успел привыкнуть. И считал практику тут очень важной, хотя многие сокурсники не разменивались на подобное. Тренировались по большей части на живых.

Вова же бывал в морге частым гостем ещё студентом, а сейчас, интерном, почти прописался. Нарабатывал уверенность.

Шёл первый час ночи. Санитар Петрович, пожилой мужчина с лицом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, закрыл за Вовой дверь и сказал напоследок как-то нервно, то и дело бросая скользящие взгляды по сторонам:

— До утра. Потом придут наши… начнутся вскрытия.

— Понял, — кивнул Вова.

Петрович поспешно ушёл и, кажется, даже перекрестился у двери, хотя прежде такого за ним не водилось. Вова же не боялся оставаться здесь один. Но привычный холодок всё равно каждый раз пробегал по спине — не страха, а чего-то такого непрошено-философского, экзистенциального, может. Memento mori.

На столе под казённой простынёй лежал мужчина лет пятидесяти — невысокий, плотный, с руками, привыкшими к физическому труду. В сопроводительном листе значилось: «Неизвестный». Возраст — прочерк, дата поступления — утро уже вчерашнего дня, предварительная причина смерти — сердечная недостаточность. Основное вскрытие еще не проводилось. Если тело так и останется невостребованным, хоронить будут за государственный счёт.

Вова натянул перчатки, щёлкнул лампой и приступил.

Аппендэктомия. Третья за эту неделю здесь, в морге. И ещё две он сделал в больнице, почти самостоятельно — благодаря усердной практике. Леонид Аркадьевич, их наставник, говорил, что хирург начинается тогда, когда руки перестают думать и начинают знать.

Вова пока ещё думал руками. По словам Леонида Аркадьевича, это означало: «Нормально для вашего жалкого уровня, но будем работать». Про некоторых молодых врачей он выражался жёстче: говорил, что руки так и останутся из жопы и что проще взять любого с улицы и научить.

Друзья Вовы по институту уже работали в судебно-медицинской экспертизе. Поэтому в морг его пускали по ночам без особых проблем. Он учился делать хирургические доступы, шить и чувствовать инструменты. Повторял анатомию.

Вова буквально боролся за каждую ночь в морге. После основного вскрытия учиться уже было не на чем. Поэтому нужен был особенный труп: не криминальный и, желательно, бесхозный. Чаще всего бомжи или внезапная смерть на улице с признаками острого коронарного синдрома. Там, где удаленный Вовой до вскрытия аппендикс не мог повлиять на патологоанатомическое заключение о причине смерти.

Разрез за разрезом, слой за слоем. Вова работал методично, вдумчиво: спешить было некуда и некому было торопить. Края раны удерживали расширители, заменяя ассистента. Тишина в морге стояла особая: мёртвая и рабочая, почти как в библиотеке.

Закончив с аппендэктомией, он решил попрактиковаться в проведении трахеостомии — всё равно неизвестный. Снял простынь с головы трупа.

Очки сверкнули в свете лампы на лице мужчины — обычные, в тонкой металлической оправе, чуть сдвинувшиеся набок. Вова некоторое время смотрел на них, не двигаясь.

Мелькнул закономерный вопрос: зачем на трупе очки? Одежды не было. Только застиранная, в пятнах, простыня. Но очки почему-то остались. Может, Петрович забыл снять? Хотя как вообще не слетели-то?.. Странно.

Он взял очки двумя пальцами и поднял к свету. Почему-то пахнуло хлоркой.

Оправа простая, без претензий: такие продавались в «Оптике» на Октябрьской за три рубля пятьдесят копеек. Линзы чистые, без царапин. Стёкла с минусом — человек при жизни был близоруким.

Вова повертел предмет в руках, ещё раз посмотрел сквозь линзы — размытое пятно лампы, размытый потолок — и положил их на край столика рядом с биксом, металлическим чемоданчиком для инструментов.

Надо будет сказать Петровичу.

Вернулся к работе. Трахеостомию нужно делать быстро и уверено, когда кто-то не может дышать — времени на подготовку нет.

В половине шестого за стеной послышались голоса и шаги — пришла смена. Вова заторопился. Зашил кожу, снял перчатки, стал собирать инструмент в бикс. Скальпель, крючки, зажимы — всё на месте, всё по списку, который он помнил наизусть.

Дверь открылась.

— Заканчиваешь? — спросил Петрович, уже в фартуке. Он выглядел получше, чем вчера, но, кажется, маялся похмельем. Только веяло от санитара не привычным душком свежей порции дешёвой водки, а огуречным рассолом.

— Заканчиваю, — сказал Вова, защёлкивая бикс.

Он положил его в сумку, накинул пальто и пошёл к выходу на улицу. Петрович разворачивал каталку. Где-то в глубине коридора переговаривались санитары.

На улице было темно и холодно. «Москвич» стоял у служебного входа, слегка припорошённый первым ноябрьским снегом. Вова бросил сумку на заднее сиденье, завёл двигатель и поехал домой, в центр.

Оставил машину на улице Гагарина и через арку зашёл в небольшой уютный двор с лавочками под облетевшими каштанами. Поднял голову на окна своей квартиры на пятом этаже. Свет уже горел: жена уезжала на молокозавод, к самой окраине города, в несусветную рань, и мать всегда вставала провожать её, хотя сама на службу ездила только к королевским девяти часам. Тёща не разрешала заносить в дом инструмент из морга. Так что Вова сначала поднялся на чердак, вынул из сумки бикс и открыл.

Сверху лежали очки неизвестного.

Вова посмотрел на них. Очки смотрели в ответ двумя пустыми стёклами.

— Вот чёрт, — пробормотал он и достал их за дужки.

Первым желанием было выбросить. Он огляделся в поисках места. На чердаке сушилось бельё, вдоль стены стояли банки и старые ящики. Вова помедлил, сунул очки в карман брюк и пошёл в квартиру.

Дома было тепло и пахло жареной рыбой — значит, Зинаида Петровна готовит и ему завтрак. Тёща жила с ними второй год, с тех пор как переехала из Воронежа, и её присутствие в квартире ощущалось так же привычно и неизбежно, как утреннее измерение температуры в инфекционном отделении. К матери жены Вова привык, и она относилась к нему с уважением: будущий врач. А вот с дочкой, так и не поступившей на медицинский, Зинаида Петровна часто на эту тему спорила, и у жены делалось сварливое настроение. Пожалуй, их баталии были самым раздражающим фактором совместного проживания. Хотя иногда многозначительные взгляды и поджатые в ниточку губы тёщи касались и его — тогда становилось