не по себе. Но вслух Зинаида Петровна зятя никогда не осуждала. Она была женщиной тактичной.

Вова разулся в прихожей, повесил пальто, поставил сумку.

— Вова? — негромко донеслось из кухни.

— Я, Зинаида Петровна.

— Рыба на плите. Негорячая уже.

— Спасибо, не надо.

— Тогда овсянка… — И добавила после паузы: — Руки помыл?

— Мыл в морге.

Ответом была тишина, но Вова и без слов понял: протокол всё равно следует соблюдать. Зинаида Петровна — дока на предмет санитарных норм.

Он прошёл в ванную, вымыл руки уже по всем правилам инфекционного контроля. Достал из кармана очки и зачем-то тщательно протёр их.

Было чуть больше семи. Ольга уже ушла. Из кухни доносился тихий звук радио — Зинаида Петровна начинала день в шесть ровно, это было известно всем жильцам квартиры и, по ощущениям, всему подъезду.

Вова уже собрался идти завтракать и оставить очки в прихожей, рядом с ключами, но задержался, разглядывая случайно подхваченный предмет.

При дневном свете они выглядели ещё обыкновеннее. Металл чуть потёрт на переносице — носили давно. Правое стекло, кажется, с большим минусом, чем левое — асимметрия, обычное дело. Ничего примечательного.

— Надо выбросить, — тихо пробормотал он. — Зачем только домой принёс?

Тёще бы это точно не понравилось.

Он стоял перед зеркалом в прихожей и вдруг вспомнил наставника — у того были похожие очки. Вова развёл дужки и надел их. Попытался повторить его выражение лица.

Мир за стёклами стал чуть болезненно чётким. Вова не был близоруким, очков не носил — и первые секунды просто привыкал к резкости. Он не сразу заметил, что тишина вокруг стала плотнее. Как перед грозой, когда воздух давит на барабанные перепонки.

А потом — слова.

В черепной коробке. Глубоко — там, где обычно говорит внутренний голос.

«Только не разбей. Я здесь недавно».

Вова сорвал очки с лица так резко, что дужка ударила по носу. Они выпали из рук, звякнули об пол. Вова отшатнулся, ладонью нащупал обои за спиной — что-то реальное, твёрдое, стена. Прижался к ней, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.

Дышал часто. Пульс в ушах отзывался грохотом.

Очки лежали на полу. Стёкла смотрели в потолок.

Вова стоял, не двигаясь. Считал удары сердца. Тридцать. Пятьдесят. Сто. Ничего не происходило.

Поднял очки. Руки дрожали — не сильно, но заметно. Протёр стёкла о рубашку. Посмотрел на свет — целые.

Надел снова.

Ничего. Тишина. Коридор, вешалка, зеркало. Его собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками.

Он снял очки. Подождал. Надел.

«Добро пожаловать, — сказал голос спокойно, словно и не было паузы. — Это я к тебе. Добро пожаловать, попутчик».

Вова сдёрнул очки, положил на полку. Сделал три шага к двери. Остановился. Вернулся. Взял очки. Убрал в карман рубашки.

Руки всё ещё дрожали.

— Вова, завтракать-то будешь? — позвала из кухни Зинаида Петровна.

— Сейчас, — отозвался он.

Голос получился совершенно нормальный. Это удивляло.

Он достал очки, несколько раз согнул и разогнул дужки, потёр пальцем одно стекло, потом второе, потом оба — просто чтобы занять пальцы.

Голос неотвратимо вернулся, чёткий и до оторопи реальный:

«Руки трясутся, несильно. Хороший знак».

— Кто вы? — прошептал Вова, таращась на очки. В этот раз он их даже не надевал.

«Сразу на «вы». Воспитанный».

— Хорошо. Кто ты? — едва слышно шепнул Вова, от всей души надеясь, что радио помешает тёще услышать неладное.

«Не груби мне».

— Я не грублю. Я хочу понять.

«Понаблюдай. Потом поговорим».

Вова сложил дужки, убрал очки в карман и пошёл на кухню.

За завтраком Зинаида Петровна рассказывала про соседку с третьего этажа, которая в сентябре переболела чем-то подозрительным и до сих пор кашляет. Вова кивал. Ел овсянку. Думал.

Контузии у него не было. Он не пил вчера ничего крепче чая. Голос был отчётливый, непохожий на внутренний монолог — другая интонация, другой темп, другая пунктуация.

Вова поставил чашку.

— Зинаида Петровна, — сказал он негромко, — я понимаю, что вы инфекционист, но у вас в практике бывали случаи слуховых галлюцинаций? Без травм и температуры. Может, от заразы какой?

Тёща отложила газету. Посмотрела поверх очков — своих, в роговой оправе. Внимательно. Профессионально.

— Бывали, — осторожно начала она. — Переутомление. Недосып длительный. Стресс. Иногда — начало чего-то серьёзного. — Пауза. — У тебя что-то случилось?

Вова почувствовал, как напряглись мышцы челюсти.

— Нет, — сказал он. — Просто интересно. Учебный вопрос.

Зинаида Петровна смотрела ещё секунды три. Потом вернулась к газете.

— Переутомление лечится сном, — уведомила она, уже не поднимая глаз. — Остальное — специалистом.

— Понял.

Вова допил чай, встал и пошёл в комнату. Загадочный предмет лежал в кармане — в ушах была тишина.

На пороге голос вернулся:

«Хорошее утро. Для начала».

Вова достал очки.

«Предсказуемо. Но можно и поблагодарить».

— За что?

«За ясность».

Очки полетели на полку.

«Только не разбей…»

Глава 2 Шум в ушах

Из кухни доносились негромкие звуки радио: Зинаида Петровна пила кофе в одиночестве, листала что-то, жила своей утренней жизнью, в которую Вова деликатно не вмешивался.

Заглянул в спальню. Ольга как всегда аккуратно застелила постель, положила для него поверх покрывала наглаженные вещи.

Вова оделся и взял сумку. В голове происходила революция. Прошёл мимо кухни.

Тёща подняла голову.

— Уже уходишь?

— Восемь скоро. Обход в девять.

— Бутерброды возьмёшь?

— Проголодаюсь, в буфете перекушу, — отозвался Вова. Овсянка стояла в желудке надёжно, как якорь. — Спасибо.

Зинаида Петровна посмотрела поверх газеты — тем секундным профессиональным взглядом, после которого обычно либо отпускала, либо спрашивала: «Ты нормально себя чувствуешь?» На этот раз отпустила.

— Ключи не забудь.

Ключи висели на полке в прихожей — рядом с тем местом, где недавно лежали очки неизвестного. Вова взял ключи, посмотрел на полку. Пусто. Странный предмет был в кармане.

Он вышел.

«Москвич» завёлся со второй попытки. В голове на мгновенье возникла вакуумная какая-то тишина и сразу голос:

«Прогресс — вчера было три».

На лбу тут же вспухли бисеринки пота. Откуда он знает, что было вчера?!

Вова потрогал карман и выехал со двора на Гагарина. Встал на светофоре. Было ещё темновато — ноябрь в городе рассветал нехотя, словно тоже не выспался. Дворники размазывали по стеклу мелкую снежную крупу.

У следующего светофора Вова вытащил очки. Не надевал — просто держал в руке. Смотрел на них. Положил на приборную панель.

«Доброе утро», — сказал голос. Не сразу. Спокойно. Словно ждал.

Вова молчал. Загорелся зелёный. Тронулся.

«Едешь на работу, — продолжал голос. — Интернатура, третий месяц. Хочешь