— Откуда вы это знаете? — невольно пробормотал Вова, хотя говорить с галлюцинацией глупо. Нужно игнорировать. Отоспаться за выходные. Отдохнуть, не загонять себя так. Тёща права — это переутомление.

Пожалуйста, пусть это переутомление.

«Я видел. В морге у тебя руки не дрожали, движения были экономные. Это не студент. Это человек, который уже что-то делал. — Пауза. — Хотя… вчера дрожали. Когда надел меня в первый раз». — Это нормальная реакция, — огрызнулся Вова с внезапной обидой.

«Конечно, нормальная. Петрович с бодуна вообще уронил меня в таз. Ты — только вспотел. Прогресс».

Вова сжал руль.

— Вы сказали: Петрович испугался, потому что с похмелья. А я?

«А ты — потому что трезвый. Это хуже», — голос звучал таким реальным, словно его передавали по радио. Ладони на баранке взмокли.

— Почему?

«Пьяный грешит на «белку». Трезвый думает: «Я схожу с ума». Это страшнее».

— Я не схожу с ума. Это усталость.

«Откуда знаешь?»

Вова промолчал. Обогнал троллейбус.

«Вот именно, — сказал голос. — Не знаешь. Но едешь на работу лечить детей. Интересно».

Вова убрал очки в карман. Свернул к больнице. Припарковался. Вышел и сделал несколько шагов. Тишина. Чувство, что за спиной кто-то идёт, раздражало.

Просто отдохнуть, и это пройдёт. Больше суток без сна — стресс для организма. Ничего удивительного…

Отделение детской хирургии занимало весь третий этаж. В дверях Вова столкнулся с Людмилой Ивановной — старшей сестрой, которая, даже не взглянув на него, говорила сестре-хозяйке:

— Зинка, восемь общих палат — на санитарке. Послеоперационные и изолятор вымой сама. К приходу комиссии чтоб всё блестело.

Вова открыл дверь в небольшую ординаторскую и кинул сумку на стул у стола, заваленного историями болезней. Отодвинул советскую кофеварку, которая не варила кофе уже полгода, но по-прежнему занимала место с достоинством. Выбрасывать её Людмила Ивановна не разрешала.

Боря — второй интерн — сидел за своим столом и читал историю болезни с видом человека, который с написанным в принципе не согласен.

— О, явился, — сказал он, не поднимая головы. — Опять пропустил планёрку. Тебя Леонид Аркадьевич спрашивал.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Хмыкнул и ушёл — это у него вместо «добро пожаловать».

— Где он сейчас?

— Не знаю. Наверно, в приёмное пошёл. Там с ночи лежит мальчик — острый живот, дежурные смотрели, но не определились.

Вова повесил пальто, надел халат. Боря наконец оторвался от истории.

— Слушай, на аппендэктомии в прошлую среду — ты там стандартный доступ делал, по Волковичу, или параректальный?

— Косой переменный. Это же стандарт.

— А Леонид говорил, что у детей до пяти лет лучше параректальный по Ленандеру — больший обзор при атипичном расположении.

— У того было типичное. Восемь лет, клиника классическая.

Боря покивал — принял к сведению. Это у него был способ учиться: задавать вопросы с видом несогласия и запоминать ответы. Или повод блеснуть недавно прочитанным.

— Ладно. Переоделся? Пойдём лечить живот?

Леонид Аркадьевич — заведующий отделением общей хирургии и наставник интернов уже посмотрел пациента и выходил из приёмного. Бросил на ходу:

— Проверьте ещё раз минут через двадцать. Будут сомнения — госпитализируйте. Без меня не отпускайте.

Мать сидела рядом с кушеткой — не спала всю ночь, это было видно. Вова взял инициативу на себя. Первым прочитал историю болезни. Отдал Боре.

Мальчика звали Серёжей, десять лет, привезли в три ночи с болями в брюшной области. Анализы назначал дежурный хирург, засомневался из-за смазанной картины, и оставил под наблюдение. Отметил в истории про боль в правой подвздошной области и подъём температуры до тридцати семи и трёх.

Вова представился, попросил мальчика лечь и начал осмотр. Методично, по порядку: пальпация сначала в левой подвздошной, потом в правой — реакция есть, но не кричит.

В кармане халата лежали очки. Он машинально нащупал дужку.

«А ты симптомы хоть знаешь?» — резануло в голове.

Вова отдёрнул руку от треклятого предмета и продолжил осмотр.

Похоже, дежурного смутило то, что живот мягкий, симптомы раздражения брюшины сомнительны, но боль держится справа. Домой отпускать рано. Для немедленной операции — пока неубедительно.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил Вова.

— Вчера в обед, — сказала мать за сына. — Потом уже не хотел.

— Тошнило?

— Один раз, ночью.

Вова выпрямился. Посмотрел на анализ крови, который сделали ещё при дежурном: лейкоциты — одиннадцать двести, палочкоядерных восемь процентов. Не катастрофа, но негативный сдвиг есть.

Боря стоял рядом, ждал.

— Госпитализируем, — сказал Вова. — Динамическое наблюдение. Анализ через час повторить. Если нарастёт — в операционную. — Мать вздрогнула и сжала кулаки, но не возразила. — Пока — голод, капельница, осмотр каждый час, — закончил распоряжения Вова.

— Думаешь — аппендицит? — негромко спросил Боря.

— Пока не ясно. Но отпускать не стоит.

Мать услышала.

— Это опасно?

— Мы наблюдаем, — сказал Вова. — Именно для того и оставляем. Если понадобится операция — она несложная. Но сначала посмотрим динамику.

Мать кивнула — с тем видом, когда человек не до конца понял, но доверяет интонации.

Коллеги поднялись на третий этаж. В лифте Боря напомнил с ехидной интонацией:

— Зачет скоро по хирургии. Готовишься?

В ответ получил Вовин грустный взгляд.

Боря улыбнулся и буркнул:

— Симптом Ситковского — это дежурный забыл проверить ночью.

— Бывает.

— А не должно. Надо было проверить.

Вова не ответил. Теперь уж чего.

Обход начинался. Заведующий появился ровно в девять ноль-ноль.

Методично двигались из палаты в палату. Людмила Ивановна — двадцать лет в отделении — шла рядом и отвечала раньше, чем успевали спросить.

Вова — следом, сразу за ними. В кармане лежали очки — сложены, он и не думал их доставать. Просто надо было смотреть пациентов. Это он умеет.

В третьей палате Леонид Аркадьевич остановился у крайней кровати.

— Никольский, этот мальчик — какой день после операции?

Вова посмотрел на пациента. Пацанёнок лет девяти, бледноватый, лежит тихо. Вчера таких было двое: один — после аппендэктомии, второй — после грыжесечения.

— Третий день, — отчитался Вова. — После аппендэктомии. Швы чистые, температура снизилась.

— Это Карпенко, — поправила Людмила Ивановна ровным голосом, глядя в сторону. — Карпенко — паховая грыжа, второй день. Аппендэктомия — это Разумовский, у окна.

Пауза. Секунды три.

Наставник не повернулся. Просто пошёл к кровати у окна — к Разумовскому. Вова — следом. В затылке у него потеплело — не от стыда даже, а от того особого ощущения, когда земля уходит из-под ног на ровном месте.

В голове прозвучало:

«Не знаешь — спрашивай. Я подскажу».

Вова обернулся. Боря деликатно изучал стену.

— Разумовский, — сказал Леонид Аркадьевич мальчику. — Как живот?

— Нормально. Есть хочу.

— Скоро будешь есть. — Леонид повернулся к Вове: — Истории писать