class="p1">— Твоя методика — это методика карнавала на допросе. — Она вздохнула. — Пошли. Авоська тяжелеет, а мне уже снится «Весна», которая хрипит гимн СССР в замедленном режиме.

— Романтика, — подмигнул Дмитрий. — Ну что, Штирлицыч и блокнотиха выдвигаются в разведку?

— Только молчи, пока мы не дойдём до угла. И не улыбайся. Люди подумают, что мы что-то купили.

День продолжался. А герои шагали по улице, унося в авоське старый магнитофон, дефицитную мечту и ещё одну зацепку, которая могла стать ключом к тайне Виктора. Или — к провалу.

Но главное — не потерять ручку. Хотя бы последнюю.

День застыл их в съёмной комнате бабы Нюры, как последняя капля валидола на краешке ночного столика. Тишина висела тяжело, будто забыла уйти, а магнитофон «Весна» — свежеполученный по бартеру с Иваном и слегка пахнущий карболкой — стоял на столе, как пациент перед операцией. Пыльная кассета с надписью «Витя. 100%» дрожала в руке Марины, будто чуя свою судьбу.

Марина щёлкнула крышкой магнитофона. Скрип был таким выразительным, что даже радио «ВЭФ» затих окончательно, будто обиделось. Она, морщась, вставила кассету, как вживляла бы компромат в тело дела. Блокнот под рукой. Карандаш наточен. Начёс напряжён.

— Давай, — Дмитрий поправил кепку, — включай. Сейчас будет, как в «Семнадцати мгновениях весны». Только без Плейшнера. Хотя...

— Без Плейшнера, без Кристин и без бюджета. Просто ты, я и скрипящий магнитофон, — бросила Марина, нажимая на «Пуск».

Звук пошёл сразу с шумом, как будто магнитофон вспомнил своё детство на складе. Затем — голос. Хрипловатый, как у завмага, уставшего от народного дефицита и собственных схем:

— Ну что, Семёныч... Эти “Весны” я спрячу у себя на даче. В подвале, за огурцами. Никто туда не сунется. Только своим. По списку. Понял?

Марина замерла. Дмитрий расправил плечи так, будто уже шёл на задержание.

— Ага! — воскликнул он. — Дача! Подвал! Огурцы! Всё сходится. Моя интуиция, как всегда, впереди блокнота!

— Твоя интуиция впереди логики, порядка и здравого смысла, — Марина лихорадочно писала: «Дача Виктора. Подвал. Огурцы — прикрытие?»

Кассета зашуршала, и голос Виктора продолжил:

— Главное — никому из левых. Ни тем, кто с рынка, ни тем, кто с проверкой. Только тем, кто знает пароль. Три-пять-семь.

Марина чуть не уронила карандаш.

— Код! — прошептала она. — Это код с записки!

— Я же говорил, — торжествовал Дмитрий, — всё как в шпионском романе. Теперь выезжаем! Засада, наблюдение, псевдо-операция с переодеванием и взятием с поличным!

— Подожди, разведка боем! — возразила Марина. — Ты хочешь рвануть туда без плана, без карты, без проверки? Без огурцов, в конце концов?

— Без огурцов — можно. Без отваги — нельзя! — Дмитрий подскочил и начал ходить по комнате. Кепка съехала на затылок, пиджак топорщился, как лопухи в августе. — Я чувствую, мы близко! Это как запах жареной картошки в общаге — не обманешься!

— Ты меня сейчас обманешь в уголовный кодекс, — пробормотала Марина, снова записывая: «Дмитрий — опасен при воодушевлении. Огурцы — не шутка».

Кассета остановилась с характерным щелчком, как точка в допросе. Тишина опять воцарилась. Даже трамвай за окном, казалось, сбавил ход от уважения к ключевой улике.

— Ну? — Дмитрий обернулся. — Поехали на дачу? Устроим «Операцию Кабачок»?

— Мы устроим наблюдение, — резко ответила Марина. — Сначала узнаем, где эта дача. Потом выясним, когда Виктор туда ездит. А потом ты можешь переодеться хоть в огурец и устроить шпионский рейв в подвале. Но без плана — ни шагу.

— А можно в план включить, что ты на меня не кричишь, даже когда я гениален? — улыбнулся он, подавая ей кепку, которая почему-то оказалась у него в руке.

— Я кричу не на гениальность, а на хаос, — сдержанно ответила она. — И вообще, если ты такой Штирлиц, найди карту пригородов. Дача — не на Красной площади.

— Уже ищу! — он порылся в коробке с вещдоками, достал фантик от жвачки «Дональд» и, не найдя ничего похожего на карту, бодро кивнул. — Ладно, я сгоняю на разведку. А ты пока напиши ещё пару гневных пунктов в свой блокнот. На всякий случай.

— Я тебя туда запишу, — пробормотала Марина, садясь обратно за стол.

В комнате снова воцарилась тишина. Магнитофон «Весна» молчал, будто выдохся. Свет солнца продолжал падать на ковёр, освещая вытянутую морду оленя — оленя, который тоже, казалось, слушал разговор Виктора и ждал, когда, наконец, эти двое устроят настоящую засаду, а не словесный балет.

Расследование продолжалось. Но теперь у него был голос. И пароль. Три-пять-семь.

Комната бабы Нюры, пропитанная нафталином и тоской по довоенному хрусту простыней, будто замерла в полусне. В углу, на фоне выцветших обоев, ковёр с оленями ловил лунный свет, как старый свидетель событий, которые вот-вот снова станут тайной следствия. Радио «ВЭФ» на подоконнике еле слышно выводило «Синюю вечность», и даже стекло дрожало от этого голоса, будто и оно помнило Магомаева лучше, чем действительность.

Марина сидела за столом, блокнот в руках, карандаш заточен до военного состояния. Платье, как и она, слегка помялось за день — то ли от жары, то ли от морального напряжения. На столе, среди коробки с вещдоками, как трофей дня — магнитофон «Весна» и кассета, уже вставленная, но выключенная. Молчала. Ждала.

Дмитрий стоял у окна, выглядывая в тёмный двор. Его пиджак топорщился, будто знал, что за ним следят. А следили: тень мелькнула возле подъезда. Фигура. Мужская. В кепке. Дмитрий сжал шторы, но оставил щель — профессиональная деформация.

— Смотришь, как лунатик, — тихо сказала Марина, не поднимая головы. — Это не поможет нам попасть на дачу.

— Я слежу, а не смотрю. Разное. В окно смотришь, когда ждёшь. Слежу — когда не доверяешь, — Дмитрий оглянулся. — Он там. Сергей. Или его кепка. В этом дворе их двое.

— Только ты мог довести человека до того, чтобы его кепка начала жить отдельно.

— Завидная самостоятельность, между прочим, — буркнул Дмитрий, но голос стал тише. — Что пишешь?

— План. Да, это такое слово. Из четырёх букв. — Она чиркнула строчку в блокноте. — Проверим дачу ночью. Под видом техников-сантехников. Ты будешь молчать. Я буду говорить.

— Молча буду нести трубу? — фыркнул он.

— Молча нести себя. Это уже успех.

В этот момент