— «Маскировка под проверку. Вход через запасной вход. Магнитофон — включить до прихода. Дмитрий — молчать». — Она зачеркнула последнее. — Или хотя бы не импровизировать.

Дмитрий стоял у окна, как разведчик-любитель. Сквозь стекло виднелся двор: «Жигули», качели, мальчик в трусах, гоняющий банку, и пара голубей, явно работающих на КГБ.

— Представь, — мечтательно начал он, — мы входим. Виктор — в панике. Директор — бледнеет. Я хлопаю удостоверением, ты достаёшь блокнот... и всё. Победа. Овации. Статья в «Огоньке». Премия.

— Ты с утра глотаешь нафталин? — не поднимая глаз, спросила Марина. — Или это кепка тебе мозги сдавила?

— Шарм, Марина. Это называется шарм. Он, как и следствие, не терпит суеты.

— Твой шарм в прошлый раз едва не стоил нам допроса на грядках. Или ты уже забыл, как нас преследовал Сергей с блокнотом, как будто мы стащили у него личный партбилет?

— Ну, у него и лицо — как у портрета Дзержинского в дождливый день, — фыркнул Дмитрий. — И вообще, нас спасла моя импровизация.

— Нас спасла моя авоська. И я теперь в неё положу не только кассеты, но и тебя, если ты не прекратишь этот цирк.

Дмитрий повернулся к ней, ухмыляясь, но глаза у него были тревожные. Он поправил галстук, который тут же опять перекосился.

— Ты всё ещё злишься?

— Я не злюсь. Я — концентрируюсь. На плане. На доказательствах. На том, как не провалить всё из-за одной кепки с амбициями.

Он подошёл к столу, глядя на кассеты.

— Это точно та? С записью?

— Проверь сам. Там, где голос Виктора говорит: «Культурный обмен — это вам не картошку возить».

Дмитрий вставил кассету в «Весну», нажал «play». Магнитофон жалобно щёлкнул, захрипел, издал пару нот «Rivers of Babylon» и вдруг оживился голосом Виктора:

— …три аппарата в обёртке — к клубу. А кассу потом. Сами понимаете, времена…

Он выключил.

— Вот и улика. Всё. Их повязать можно без шуму и с песней.

— С песней — только если ты не будешь говорить. И не врываться, как герой киножурнала «Фитиль». Мы идём вечером. Замаскируемся под проверяющих, включим запись, дождёмся, когда они раскроются. Всё, как в твоих киношках. Только без глупостей.

— То есть, если начнётся стрельба… — начал Дмитрий с видом эксперта.

— …ты побежишь первым, — закончила Марина. — И без драматизма. Это не разведка, это налоговая.

Они замолчали. Радио «ВЭФ» в углу шипело что-то о трудовых успехах работников торфяной промышленности. Телевизор «Рекорд» стоял в углу, тёмный, но тёплый. Дмитрий пару раз косился на него, как будто ждал, что он моргнёт.

— Скажи, — вдруг тихо спросил он. — А если мы ошибаемся?

Марина посмотрела на него. В её взгляде было что-то усталое, но твёрдое.

— Если мы ошибаемся — значит, нам дадут повышение. Или вышлют в Усть-Забурь. Всё зависит от того, кто первым расскажет анекдот на допросе.

Он усмехнулся. Она — нет.

— Всё. Время. Авоську бери. Магнитофон тоже. И без лишних слов.

— Можно я скажу только одно?

— Только если это не «Ты великолепна».

— Тогда я скажу два. Во-первых, ты великолепна. Во-вторых, если всё получится — я снова начну мыть посуду. Добровольно.

Марина вздохнула. Поднялась. Проверила блокнот, пристегнула ремень на авоське.

— Тогда постарайся, чтобы всё получилось. Мне уже надоели макароны с эмалью.

Они вышли, не выключив радио. Где-то за кадром диктор бодро сообщил: «Пятилетка — в четыре года!»

А в комнате, среди нафталина, ковра и магнитофона, осталась только тишина. И ощущение, что день сегодня будет решающим. Или хотя бы интересным.

Склад овощебазы дышал капустной тревогой. Ящики стояли штабелями, как бравые солдаты при социализме, но пахли картофельной усталостью. Над всем этим висел выцветший плакат: «Береги социалистическую собственность!» — словно саркастическая реплика в плохо поставленном спектакле. Где-то в углу посапывал «ЗИЛ-130», как пожилой артист массовки, забытый в гримёрке.

Марина и Дмитрий сидели за ящиками с капустой. Марина сжимала авоську, где пряталась «Весна», Дмитрий — свою кепку, которая всё время пыталась сбежать, как и он сам, от дисциплины.

— Тихо, — прошипела Марина, прислушиваясь.

Из-за ящиков доносился шёпот:

— Значит, вот три «Весны». Обёртки не трогай. Через клуб оформим как «культурную программу». Народ любит музыку.

— Главное — квитанции подбить, — вторил Игорь, директор. — Я уж там с Людкой из бухгалтерии договорюсь. Она и на свадьбе пела, и в оприходовании хороша.

Марина нажала кнопку «Запись». Магнитофон жалобно щёлкнул. Дмитрий замер, но глаза его сияли.

— «Мы их взяли. Мы их, черт побери, берём с поличным!» — пронеслось у него в голове. — «Я — Штирлиц. Только с кепкой».

Он приподнялся, но Марина дернула его за рукав.

— Записывай, а не лезь к ним без плана!

— Моя интуиция сильнее твоего блокнота!

— Моя авоська сильнее твоей интуиции!

Шёпот за ящиками продолжался:

— …а кассеты эти с «Бони Эм» — для молодёжи. Им под них проще капусту не замечать.

— И главное — не палиться. Один проверяющий тут уже шастал. Глаз круглый, как пельмень.

Дмитрий снова вскинулся, но в этот момент его локоть неловко зацепил ящик с картошкой. Ящик качнулся, зашатался… и с глухим стуком рухнул, разметав клубни по бетонному полу.

Наступила тишина. Такая, что даже плакат на стене, казалось, перестал предупреждать и начал подозревать.

— Ты гений. Оглушительный, — прошептала Марина.

— Они ещё не видели моего выхода, — выдохнул Дмитрий и вскочил. — Стоять! Проверка из главка! Руки от «Весны»!

Марина фыркнула и встала следом, натянув на лицо выражение «я здесь по работе, а не по любви».

Виктор и Игорь обернулись, как дети, пойманные за поеданием «Спартаковского» торта из холодильника в три ночи.

— Это что такое?! — взвизгнул Виктор. — Кто вы такие?!

— Следственный комитет и налоговая инспекция! — чётко отчеканила Марина, доставая из авоськи блокнот и кассету. — У нас запись. Ваша «культурная программа» теперь будет демонстрироваться в прокуратуре.

— У меня всё оформлено! — Игорь побледнел. — Вот накладные! Вот квитанции! Вот… вот Людка!

— Людка, может, и поёт, но подписи — фальшивые. Квитанции — липа. А магнитофоны — не ваша собственность, — с удовольствием произнёс Дмитрий. — Мы прослушали весь ваш репертуар.

Марина выпрямилась, глаза у неё блестели, голос — стал