— Ради неё, — перебила Марина и посмотрела на него. На полсекунды. Может, на две. В её взгляде было что-то другое. Не злость. Не сарказм. И не привычное раздражение. Что-то… похожее на веру. Или воспоминание о вере.

— Именно, — подтвердил Дмитрий. — Ради неё.

Он снова подошёл к окну. Двор был пуст, но не окончательно. Где-то за мусоркой метнулась тень. Плавно, будто кошка. Но слишком прямая. Слишком плоская. И — слишком в форме фуражки.

— Он здесь, — тихо сказал Дмитрий. — Сергей.

Марина подняла глаза от блокнота. Посмотрела на него, затем — на окно. И так же тихо, как он, прошептала:

— Ты его привёл?

— Я? Да он за нами, как муха за борщом. С овощебазы ещё следит. Наверняка ждал, когда включим свет и начнём плясать с уликами.

— Вот и не пляши, — сквозь зубы процедила она. — Нам нужен порядок. План. Без него — мы трупы. Архивные.

— Я сдам их, Марин. Своими руками. Игоря, Виктора, всех. Дело закроем. И поедем…

— Не поедем. — Она резко захлопнула блокнот. — Сначала — сдаём улики. Потом — думаем, куда ехать. И с кем.

— Я — с тобой. И с ней, — Дмитрий снял галстук. Он с шиком повис на спинке стула, как побеждённое знамя. — А ты?

Марина не ответила. Просто села, взяла кассету, вставила в «Весну» и нажала на перемотку. Плёнка зашуршала, как нервная репетиция будущего.

Дмитрий встал. Подошёл к столу. Положил ладонь на коробку с уликами. Потом — на её руку.

— Всё будет нормально. Я обещаю.

— Только не ври, — устало сказала Марина, не отнимая руки. — Я тебя слишком давно знаю. Даже когда ты молчишь — у тебя в глазах три версии и ни одного алиби.

В окне мелькнула ещё одна тень. На этот раз — ближе. Как будто Сергей дышал в форточку. Дмитрий резко дёрнул занавеску — но двор снова опустел. Как в сказке: смотришь — есть, отвлёкся — нет. Или как с их браком.

— Мы успеем, — сказал он. — У нас есть план. И… вера.

— У нас есть только авоська и запах нафталина, — вздохнула Марина. — Но, может, и этого хватит.

Телевизор «Рекорд» стоял в углу, молча. Экран был тёмным, но корпус — тёплым. Будто он всё ещё помнил то, что показал. Или просто ждал продолжения.

— Завтра, — тихо сказала Марина. — Восемь утра. Ни минуты позже.

— Я буду готов.

— Надеюсь, что и Сергей — нет.

Они замолчали. «Синяя вечность» подходила к концу. ВЕФ хрипел, будто засыпая. А за окном, в глубине двора, будто кто-то снова прошёл. Тихо. Медленно. Тень. С фуражкой. Без лица.

И в этот момент Марина впервые за вечер не смотрела на блокнот, а — на Дмитрия. Тихо. Внимательно. Как будто снова училась ему верить.

Он заметил.

Но ничего не сказал. Только сжал её руку. На мгновение. Как Штирлиц. Только с капустным привкусом.

В комнате запахло тревогой, надеждой и… будущим.

Пусть и советским.

Глава 27: Разоблачение и портал

Утро началось с бодрой уверенности диктора радио «ВЭФ»: он уверял, что на строительстве БАМа очередной бригадир перевыполнил план, а в Казахстане выдали досрочно три вагона зерна. На фоне этих побед комната бабы Нюры пахла нафталином, старостью и чем-то подозрительно похожим на мокрую газету.

Марина сидела за столом в своём выцветшем платье с цветочным узором, наклонившись над блокнотом, в который уже не вмещались ни тревоги, ни пункты плана, ни её подчёркнутое раздражение.

— Утро начинается не с кофе, а с параграфа "Передача улик властям", — буркнула она себе под нос, записывая: «1. Вложить кассету. 2. Прикрепить квитанцию. 3. Завернуть в "Литературку". 4. Оставить у дежурного. Без имени».

— Ты это всё запишешь мелким почерком, а я — зайду, врежу Виктору и скажу: «Товарищ завмаг, с вещами на выход!» — Дмитрий стоял у окна и, как всегда в моменты важности, поправлял галстук так, будто это спасёт от Сергея и всех его советских фуражек.

— Ты не в кино, — тихо сказала Марина, не отрывая взгляда от блокнота. — Это не "17 мгновений весны", а коммунальная драма с элементами овощебазы.

— Именно! — оживился он. — А что спасло Штирлица? Его обаяние. Харизма. И...

— И целый сценарный отдел. А у нас только "Весна", три кассеты и ковёр с оленями, который, если честно, пугает меня больше, чем Виктор.

Дмитрий повернулся к ней, ухмыльнулся, но без обычной бравады. Его глаза были внимательны, почти мягки. Он чувствовал: всё близко. И провал, и успех, и... то, от чего пахло будущим.

— Мы всё сделаем, Марин. Я лично отнесу. Покажу, расскажу, предъявлю.

— И тебя заберут сразу. Потому что ты — фигурант, а не очевидец. Сергей тебя только и ждёт. Он вчера даже форточку у мусорки нюхал.

— Он просто маниакально настроен, — пожал плечами Дмитрий. — Потому что знает, что мы близко. У нас на руках всё: афиша, билет, накладная с подделкой подписи, плёнка с разговором, кассета «Boney M» — на ней, кстати, возможно, тоже улика. Или просто музыкальный привет из будущего.

— Мы сдаём улики, а не устраиваем твой сольник, — резко сказала она, захлопнув блокнот. — План простой: пойдём вместе. Я подам как анонимный налоговый сигнал, ты — молча. Без шарма. Без кипиша.

— А баба Нюра?

— Она — алиби. Скажем, что оставили вещи у неё по просьбе коллектива. Пускай милиция сама решает, где кто.

— Серьёзно? Мы втягиваем старушку с вечной борщеваркой в дело века?

— Если не сдадим улику сегодня, её борщ нам в следующей жизни будет сниться. В камере.

Дмитрий посмотрел в сторону телевизора. «Рекорд» стоял в углу, тёмный, но по-прежнему тёплый. Будто знал — не всё показал. И ещё покажет.

— Он снова включится? — спросил Дмитрий шёпотом.

— Только если ты опять забудешь выключить вилку, — отрезала Марина, уже заворачивая кассету в газету.

— В последний раз, когда он включился, я чуть не расплакался.

— В этот раз, если он включится, я точно ударю током тебя, не телевизор.

Он подошёл к ней. Взял авоську. Положил туда магнитофон «Весна», аккуратно, как ребёнка. Сверху — свёрток с