таков: в архив заходим как журналисты, якобы из газеты «Московская правда», ищем дело о поставках магнитофонов. Ни шагу влево, ни слова лишнего. И никаких импровизаций, — отрезала она, даже не подняв головы.

— Ага, — отозвался Дмитрий, стоя у окна, поправляя галстук, словно собирался не в архив, а на приём к министру внутренних дел. — Только не забудь, что твоя «Московская правда» на меня аллергия вызовет. Я в последний раз прикидывался журналистом в девяносто… то есть в шестьдесят девятом. Меня тогда чуть не побили за статью о недостатках столовой № 34.

Он оглядел комнату. Ковёр с оленями, как всегда, смотрел осуждающе. Радио шипело что-то про социалистические рекорды. Из окна доносился скрип качелей, детский смех и глухой хлопок дверцы «Жигулей». Снизу пахло манкой и соседскими тапками.

— Мы идём в архив за документами, а не за твоими подвигами, — процедила Марина, отмечая новый пункт в блокноте. — Молчать, кивать, улыбаться — только если спросят. Всё. Ты просто мой коллега, Степан. Не герой, не разведчик, не крёстный отец картофельного подполья.

— Степан? — Поднял бровь Дмитрий. — Почему не Юрий?

— Потому что Юрий звучит уверенно, а ты — сейчас опасно весёлый.

«Опасно весёлый — это не диагноз, это стиль», — подумал он, но промолчал, подойдя к столу. Пиджак у него топорщился на плечах, как у киношного лейтенанта милиции в комедии, а кепка снова съехала набок — всегда чуть не к месту.

Марина выдохнула. Запах компота вперемешку с нафталином вызывал чувство, будто они не в Москве, а в запаснике районного краеведческого музея, среди экспонатов: «Супружеская пара эпохи позднего застоя, особи взрослые, в брачном конфликте».

— Что ты хочешь там делать, а? — Спросила она, не выдержав. — Ты же вечно врываешься в кабинет, устраиваешь парад обаяния, а потом мне же и объяснять, почему мы подделали пропуск на бланке из столовой.

— Я не врываюсь, я внедряюсь. И вообще, мой шарм иногда действует лучше, чем твой блокнот.

— Твой шарм работает только на продавщиц и собак. В архиве нужен план, а не обаяние, — Марина встала, откинула прядь волос, уже начёсанную бабой Нюрой с утра по методу «волосы к небу, тревога к чёрту».

Дмитрий потянулся к коробке с уликами. Кассеты Boney M, записки с кодами «3-5-7» и «1-2-3», билет на концерт, поддельная квитанция из домоуправа, афиша, где Виктор с директором культурно глядели вдаль, будто знали, что один из них врет, а второй врёт плохо.

— Беру всё. Вдруг пригодится, — буркнул он, укладывая содержимое в авоську с надписью «Слава труду». — Маскировка? Маскировка.

— Без доказательств мы провалимся, — напомнила Марина, беря блокнот. — Это не кино. Тут не получится с фразой «Пожалуйста, принесите мне дело с магнитофонами. А потом кофе и признание вины».

— Ну, с признанием — как пойдёт. Но кофе я бы выпил, — Дмитрий криво улыбнулся. — Слушай, ты помнишь, как в двадцать пятом году у нас дочка в спектакле играла? «Гуси-лебеди»?

Марина замерла на полпути к двери.

— Помню, — мягко сказала она. — Она тогда в тройке лучших «гусей» была.

— А я, дурак, опоздал. Допрос затянулся. Она на меня тогда смотрела, как ты сейчас.

Марина посмотрела на него. Гнев в её взгляде немного растаял, оставив место тревоге.

— Поэтому мы должны вернуться. Ради неё. Значит — по плану. Архив. Без фокусов. Без побега от Сергея. И если ты опять решишь импровизировать…

— Буду импровизировать дисциплинированно, — пообещал он.

Они подошли к двери. Телевизор «Рекорд» стоял в углу, тёмный, но тёплый. Будто только что видел будущее, но пока не готов делиться.

— Ты уверен, что он нас не включит снова? — кивнула на него Марина.

— Надеюсь, он на нашей стороне, — пробормотал Дмитрий. — Или хотя бы не на стороне Виктора.

Марина кивнула, закинув авоську на плечо. Блокнот плотно прижался к груди.

— Пошли. Станем журналистами. Ради правды. И ради дочери.

— И ради кофе. Где-то же он есть, этот светлый архивный кофе.

Дверь хлопнула. Радио продолжало вещать о достижениях колхозов. В углу телевизор чуть-чуть мигнул — будто подмигнул.

Здание районного архива, облупленное, как старый мандарин на новогоднем столе, стояло на перекрёстке между советским пафосом и грибковой плесенью. Внутри пахло так, будто здесь хранили не только документы, но и сами сороковые. Скрип пола напоминал ленту допроса, пыль висела в воздухе не просто как фон — как соучастник. Окно, треснувшее, пропускало свет лениво, как баба Нюра гостей на именины.

Марина стояла у полки с папками, вцепившись в авоську с уликами так, будто в ней был дипломат с компроматом на Политбюро. Платье с цветочным узором мялось на локтях, блокнот был наготове.

— Значит, по букве «Э» — «Электроника», — бормотала она, скользя пальцами по выцветшим ярлыкам. — А не по «М», как ты думал. «Магнитофон» — это изделие, а не категория.

— У меня система другая, — прошептал Дмитрий, поправляя кепку, которая опять сползла, словно собиралась сбежать из Советского Союза. — По чувствам. Вижу папку — чувствую: там правда.

— Ты чувствовал так же в гастрономе, когда купил кетчуп вместо аджики, — рявкнула Марина. — Ищи, а не вникай!

«Если бы она могла бить глазами, я бы уже лежал между полкой и коробкой с донесениями времён ВОВ», — подумал он и пожал плечами.

Архив был тих, как редакция журнала «Наука и жизнь» в обед. Только кашель Ольги Семёновны прерывал безмолвие — кашель долгий, с подтекстом: «Вы тут надолго, и мне это не нравится».

Сама Ольга — строгая, в очках и костюме цвета разбавленного асфальта — сидела у стола и вертела связку ключей с выражением лица, достойным следователя, ждущего признания.

— Вы, граждане… журналисты, говорите? — спросила она, не отрывая взгляда от них.

— Из «Московской правды», — отозвалась Марина, не оборачиваясь. — Готовим материал «Культура на магнитной ленте». Как технический прогресс помогает народу духовно расти.

Дмитрий кашлянул, добавляя харизмы в воздух, как лимона — в чай.

— Мы за культурой, товарищ архивариус. Мы — к свету. Через папки.

— У нас тут не свет, а порядок, — буркнула Ольга и снова закашлялась. — И документы по разрешению. И вообще, по какой тематике интересуетесь?

— Эээ… — Дмитрий подмигнул, — магнитофонное обеспечение культурно-массовых мероприятий.

— Вот, именно,