— Что?

— Что я начну снимать показания с тебя. Под протокол. Прямо дома.

Он поёжился, подобрал кепку, надел её задом наперёд.

— Ну... хоть запомнят, — пробормотал он.

Склад словно затаился. Тусклый свет фонаря у входа расползался по серым ящикам пятнами, как масло по фанерной крышке. Где-то в углу громыхнуло — может, мышь, а может, совесть завмага решила сбежать раньше него. Воздух был тяжёлым, с примесью капустной тоски и картофельного отчаяния. Сквозь полуоткрытую дверь доносился глухой рокот «ЗИЛа», который казался голосом самого Госплана, наблюдающего за ними с подозрением.

Марина, прижавшись к ящику, крепче сжала авоську. Платье с цветочками казалось абсурдным камуфляжем, но на фоне местных рабочих, одетых так, будто они родились в комбинезонах, ещё как-то сливалось. Внутри гудела мысль: «Если он ещё раз полезет куда-то головой вперёд — я его запишу в вещдоки и сдам с описью».

Рядом зашуршал Дмитрий. Он вынырнул из картофельного ящика, как опытный крот, уставший от кротовой жизни. Кепка сползла набок, пиджак топорщился, из рукава торчала картошка.

— Ну и? — Прошипела Марина, не глядя. — Тебе выдали диплом следователя в ящике с капустой?

— Подожди... — Дмитрий наклонился к полу. — Смотри.

Он указал на грязную бетонную поверхность. Там, среди следов резиновых сапог и капустных листьев, тянулись разводы. Нечёткие, но явно нарисованные чем-то синим, густым, свежим. Марина прищурилась.

— Краска, — сказала она, присев и приложив палец. — И не просто краска... Это тот самый оттенок.

— Какой оттенок?

— Дача Виктора. Помнишь крыльцо? «Морская волна» по акции в «Гастрономе №5». Я тогда чуть ноги не переломала, пока по нему шла — скользко, как в отделе идеологии.

Дмитрий присвистнул.

— Так вот где собака зарыта... или, точнее, завмаг закрасился.

Он огляделся, будто краска могла убежать. Или дать показания.

— Это улика, — сказала Марина. — Но ты чуть всё не испортил!

— Моя интуиция нас привела! — Воскликнул он, выпрямляясь. — А твой блокнот — как всегда, следом, шаркающей походкой.

— Ещё раз тронешь мой блокнот — он у тебя будет в медицинской карте вшит.

Она уже достала ручку и сделала пометку: «Следы краски — идентичны даче завмага. Ящик пуст. Дмитрий — полез в картошку. Больше не пускать без шлема».

Дмитрий потёр шею, стараясь вернуть себе харизму.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь это — серьёзный поворот. Надо допросить Виктора. Прижать. С краской. И с этим... как его... пустым ящиком. Всё складывается!

— Да. Как у тебя кепка на голове — криво и с комом.

Он обиженно поправил головной убор, словно от этого зависел успех операции.

— Почему ты никогда не даёшь мне радоваться, а?

— Потому что каждый раз, когда ты радуешься, у нас потом инвентаризация в травмпункте, — буркнула она.

Они ещё раз посмотрели на следы. Краска вела от дальнего угла — видимо, где-то прятался остаток ящика или тайник. Или просто человек, плохо знакомый с нормами санитарии.

— Пошли по следу, — тихо сказала Марина. — Только медленно. Без твоих «я врываюсь как Штирлиц в колбасный отдел».

— Ну, Штирлиц бы гордился, — хмыкнул Дмитрий, — и тоже застрял бы в картошке. У них же в Берлине капуста не такая, как у нас. С характером.

Они двинулись вперёд, вглубь склада. Свет фонаря всё больше отставал, полумрак сгущался, а запах капусты становился философским. Следы краски вели за ящики. Марина шла уверенно, блокнот в руке, авоська на плече, а внутри неё — коробка с упрямым набором вещдоков и одной подпрыгивающей кассетой «Boney M».

«Виктор, — подумала она, — если ты думал, что закрасишь следы и спрячешь магнитофоны среди картошки, то плохо знал советскую женщину с блокнотом. Особенно мою версию из 2025 года».

Дмитрий шёл рядом, глядя на неё искоса. В его взгляде было всё: гордость, тревога, признательность и лёгкая тоска по времени, когда расследования не пахли капустой.

— Знаешь, Марин... — начал он, но она его перебила:

— Тихо. Шум от твоих мыслей может разбудить сторожа.

Склад затаился. Запах капусты стал почти физическим — вязким, прилипчивым, как тоска по невыпитому чаю в перерыве между рейдами. Свет фонаря у входа рассекал полумрак, будто единственный глаз сторожа из параллельной овощной реальности. А в центре этого декоративного овощного ада — Марина, с головой в капусте, как кочан-агент под прикрытием.

— Твой ящик нас выдал, — прошипела она, прижимая к груди авоську так, будто внутри были не кассеты и записки, а младенец и государственная тайна. — Сергей идёт. Он же тебя сразу вспомнит!

— Как можно забыть такую харизму? — Дмитрий шепнул, ухмыляясь, но улыбка его скользнула куда-то вниз вместе с кепкой. — Спокойно. Я всё улажу.

«Уладит он, — мысленно сжалась Марина. — В прошлый раз "улаживание" стоило нам ужина и трёх свидетелей».

У входа, будто материализовавшись из воздуха и советского кодекса, возник милиционер. Сергей Иванович. Легенда участкового звена. Серый мундир с красными погонами, блокнот в руке, брови — как у Ленина на субботнике. В голосе — подозрение, в походке — директива.

— Кто здесь? — Глухо прокатилось по складу. — Спекулянты? Химики? Третьяков из отдела опять с самогоном шалит?

Марина вжалась в капусту. Один кочан упал ей на колено, второй — на достоинство. Дмитрий затаился рядом, притворившись овощем среднего калибра.

Сергей прошёл мимо. Ступал медленно, как завуч по коридору после контрольной. Блокнот скрипнул. Что-то записал. Наверняка — подозрительные лица в капусте. Или «Проверить накладные. Запах странный».

— Я его обхитрю, — шепнул Дмитрий, уже ползая куда-то в бок, шурша капустой, как подорванный тушканчик. — Сейчас... шум отвлечения...

— Не смей, — Марина попыталась схватить его за пиджак, но осталась с листом капусты в руке. — Ты же в прошлый раз пожар устроил при «отвлечении».

Но было поздно. Дмитрий, как змея, шмыгнул за ящик, а потом — резко и с драматизмом — опрокинул коробку. Грохот разнёсся по складу, будто грузовик врезался в понятие «порядка».

Сергей застыл.

— Кто здесь?! — Повысил голос. — Выходи, говорю! Я с народом, но у меня и резинка есть!

Марина зажмурилась. «Всё. Отправят в психушку. Скажут — капустная мания. И ведь не отвертишься, всё логично».

Но Сергей — то ли от жары, то ли от советской усталости — постоял, фыркнул, записал что-то ещё