У прилавка застыл Дмитрий. Он всё ещё держал кепку так, будто поправляет не головной убор, а алиби.

Марина стиснула авоську с коробкой вещдоков. Авоська натянулась, как струнка на мандолине, и, казалось, вот-вот брякнет: «Сдаёмся!».

— Твоё «Штирлиц-шарман» нас выдало, — прошипела Марина, прищурившись. — Он идёт.

— Спокойно, — прошептал Дмитрий. — Я всё улажу. Как в Ташкенте. Или в Геленджике. Или...

— В Бутырке, если ты сейчас не заткнёшься.

Сергей подошёл с выверенной милицейской поступью — с таким же шагом в кино идут к аресту врага народа или в туалет, если занято.

— Документы! — Приказал он. — И объясните, почему здесь звучат слова «код», «допрос» и «магнитофон». У нас тут гастроном, а не ЦРУ.

— А кто спорит? — Дмитрий выдал ослепительную, как советская сталь, улыбку. — Мы, между прочим, радиолюбители.

— Кто?!

— Радио-лю-би-те-ли, — отчеканил Дмитрий, смело указывая на авоську, в которой коробка вещдоков угрожающе выдала угол кассеты. — Чиним магнитолу. По общественной инициативе. У бабушки. Инвалид войны. Без ноги.

— Без чего?

— Без радиоприёма. Без... шанса услышать «Маяк».

Сергей медленно открыл блокнот. Перевёл взгляд на Марину. Она вжалась в авоську как в броню, глядя с напряжением, достойным пограничника на границе с капитализмом.

— А вы кто будете?

— Я? — Марина лихорадочно перебирала мысли.

«Если он найдёт кассету, мы пропали. Прошлое не простит. И настоящее — тоже».

— Она — жена, — Дмитрий шагнул вперёд, прикрывая её спиной. — По совместительству — бухгалтер по жизни. Проверяет, не нарушаем ли мы финансовую дисциплину в области ремонта бытовой техники.

— Хм, — Сергей прищурился. — А это что? — ткнул он пальцем в уголок кассеты, торчащий из авоськи, как хвост от тайны.

— Это... — Дмитрий прищурился в ответ. — Это не то, что вы подумали. Это… образец.

— Образец чего?

— Шумовой волны эпохи. Мы записываем... быт. Хроника.

Сергей всё ещё смотрел. Лампочка над головой мигнула — то ли от старости, то ли от напряжения момента.

— У меня, между прочим, — начал он медленно, — есть подозрение на спекуляцию. А у вас — ни ордера, ни направления. Ни талонов на правду.

— А у нас — дух. И дружба. И инициатива снизу!

— Ниже уже только подвал.

Марина, не выдержав, сдавленно процедила:

— Уходи. Сейчас. Пока не поздно.

— Поздно — это когда «Янтарь» исчезает с полки. Всё остальное поправимо.

Сергей шагнул ближе. Марина в панике натянула платок на лицо так, что стала похожа на революционерку, ограбившую молокозавод.

Сергей поднял блокнот, сделал пометку.

— Я за вами слежу.

— Прекрасно, — Дмитрий улыбнулся. — А мы — за качеством общественного звука.

Сергей вздохнул, оглядел гастроном, плакат, кильку, косые взгляды очереди, пожал плечами и вышел, оставив за собой ощущение надвигающейся государственной машины.

Минуту никто не двигался. Даже таракан под весами замер.

— Твоя импровизация нас чуть не угробила! — Прошипела Марина, распрямляясь.

— Моё обаяние спасло тебя от «превышения общественного доверия», — самодовольно ответил Дмитрий.

— Он сделал пометку. Он теперь будет за нами следить.

— Отлично. Значит, мы не пропадём в этой серой реальности. Нас хотя бы запишут.

— Я тебя убью.

— Подожди до вечера. Сначала — кассета.

Они двинулись к выходу. Солнечный свет снаружи был ядовито ярким.

Записка с «1-2-3» осталась на прилавке, словно намёк на то, что игра ещё не началась.

А из дальнего угла донёсся голос старушки:

— Девушка! А сыр будете брать?

Марина резко обернулась на голос старушки, будто тот пробил оборонительный периметр её самообладания. В глазах вспыхнуло что-то среднее между яростью и тоской по лучшей жизни, где в гастрономах не предлагали «Янтарь» в обмен на душу.

— Нет, бабушка, спасибо. У нас свой... рацион. Следственный.

Старушка фыркнула, недовольно поправляя сетку с морковью.

— Вот и видно, что голодные. Всё на нервах. А потом от стресса — гастрит!

Марина процедила сквозь зубы:

— Если он не заткнётся, у него будет не гастрит, а вскрытие.

— Слушаюсь, товарищ врач, — шепнул Дмитрий и, подмигнув, рванул к выходу, всё ещё сжимая в пальцах «ценнейшую улику» — записку с подозрительным кодом, похожим на телефон родильного отделения.

Выйдя на улицу, он вдохнул воздух свободы, пахнущий жареным луком, бензином и свежевыстиранными простынями с балкона четвёртого этажа.

— Ну вот, — победно протянул он. — Я же говорил, шарм — наше всё.

Марина шла рядом, взгляд её был острым, как игла в сапоге ниндзя.

— Он чуть не забрал у нас кассету. Ещё чуть-чуть — и нам бы пришлось объяснять, что мы не пришельцы из будущего.

— Ты преувеличиваешь. Мы просто пара чудаков с коробкой аудиозаписей, платком и чувством гражданского долга.

— Ты хоть понимаешь, что если он начнёт спрашивать, откуда у нас Пугачёва до премьеры 1980 года…

— Значит, скажем, что это живой концерт в Домодедово. Эксклюзив. У бабушкиного знакомого из хора МВД.

Марина остановилась.

— Дмитрий.

— Да, Мариша?

— Если ты ещё раз скажешь «шарм» или «инициатива снизу», я тебя уроню в мусоропровод.

Он поднял руки, изображая капитуляцию.

— Согласен. Молчу. Я теперь просто... следую за тобой.

— Хорошо. Тогда идём. Надо найти работающую магнитолу. И пока ты будешь шептаться с очередным завмагом, я попробую достать список сотрудников склада.

— Как всегда — ты логика, я — харизма.

— Ты — причина моего головокружения.

Он усмехнулся и, немного помедлив, осторожно тронул её за локоть. Марина не отдёрнулась. Просто вздохнула.

«Нас точно заметили. Осталось понять — кто первым сделает ход: мы или система».

Ветер пронёсся по двору, подняв в воздух рекламный листок с надписью: «Выставка японской техники. Только три дня!».

Марина и Дмитрий переглянулись.

— Совпадение? — Спросил он.

— Это Москва. Здесь совпадения — форма прикрытия.

Они пошли прочь, а за их спинами снова хлопнула дверь гастронома. Где-то внутри, в списке покупок, уже стояли не только килька и уксус, но и фамилии.

И кто-то аккуратно их подчёркивал.

Красной пастой.

Глава 22: Ловушка на складе

Комната бабы Нюры пахла, как архив районной библиотеки, где нафталин вёл вечную борьбу с плесенью — и пока проигрывал. Луч солнца, пробившийся сквозь застиранную штору, лениво осветил ковёр с оленями, как будто напоминая: эти олени видели больше заговоров, чем весь