стоял Сергей Иванович — невысокий, квадратный, с таким лицом, словно он каждое утро умывался инструкцией МВД. В руке — блокнот, в глазах — подозрение, в усах — уверенность.

— Спокойно, он сюда по привычке ходит. Тут его жена в кружке «Танец и здоровье».

— Уверен?

— Ну... почти.

Подсобка находилась в конце коридора, за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещён. Без стука не входить. Даже вам». Марина метнулась туда, как кошка в очках. За спиной хлопнула дверь — тихо, но как выстрел.

Внутри пахло бумагой, нафталином и почти мистикой. Полки гнулись под тяжестью афиш: «Праздник урожая — 1972», «Виктор Иванович в роли Пушкина», «Субботник — радость труда!» В углу — коробки с проводами, сломанные микрофоны, пара сломанных стульев и подозрительно молчащий проигрыватель.

— Пусто... — прошептала Марина. — Нет ни кассет, ни документов, ни схронов.

Она достала блокнот, записала: «Подсобка — пусто, но шёпот подозрителен. Уточнить: не шифруют ли через "гладиолус"?».

Тем временем Дмитрий остался в зале, приглядывая за директором и Виктором. Те снова слились в таинственный разговор, вполголоса, как школьники, обсуждающие план побега с урока пения.

— Говорю тебе, завтра — после обеда, чтоб всё было готово, — прошипел директор.

— А с завскладом что?

— Молчит. Пока.

«Ага, — подумал Дмитрий. — Вот и звено. Только бы Марина не устроила там ревизию с фейерверком».

Он краем глаза заметил движение. Сергей Иванович. Поднял блокнот. Написал что-то. Повернул голову. Взгляд — прямо на Дмитрия.

— Приветствую, — кивнул Дмитрий, улыбаясь как человек, случайно оказавшийся на свадьбе незнакомцев.

— А вы что здесь делаете? — Голос у Сергея был вежлив, но вежливостью следователя, у которого в кабинете уже лежит подписанный протокол.

— В хоре. Пел. Почти. — Дмитрий кашлянул. — Проверяю, как народ культурно отдыхает.

— Профессиональный интерес?

— Да, и личный. Мы с женой... ну, как бы, энтузиасты.

В этот момент дверь подсобки отворилась, и Марина вышла — спокойно, будто только что наводила порядок в архиве мироздания.

— А вот и жена.

Сергей чуть нахмурился. Дмитрий перехватил взгляд жены.

— Всё нормально? — Спросил он с налётом невинности.

— Нормально. — Её голос был холоден, как статистика по невозврату библиотечных книг. — Только ты опять всё испортил своей самодеятельностью.

— Я? — Дмитрий воздел руки. — Это ты полезла в подсобку, где даже мыши от скуки повесились.

— Там нет улик. Только пыль и афиши. Но шёпот был. Я слышала.

— Значит, надо копать дальше.

— Или начать думать.

Они стояли в углу зала, окружённые шумом танцев, запахами эпохи и собственными упрёками. Сергей, отступив на шаг, сделал ещё одну пометку.

«Шаг влево — ложный след. Шаг вправо — шёпот за кулисами. Надо искать середину», — подумала Марина, закрывая блокнот.

«Главное — чтоб она снова со мной заговорила до конца смены», — подумал Дмитрий, поправляя кепку.

А «Как молоды мы были» заиграла снова, словно в насмешку.

***

Ночь распласталась над посёлком, как старая вязаная накидка бабы Нюры — с катышками, но теплая. Радио «ВЭФ» на подоконнике слабо фонило «Синей вечностью», будто сам Муслим вёл допрос луны. Телевизор «Рекорд» в углу молчал с таким выражением экрана, как будто обиделся на эпоху.

Комната пропахла нафталином, ладаном соцреализма и старыми газетами. В цветастых обоях замирали ромашки, как свидетели преступления. На ковре с оленями лунный свет рисовал диагонали, а в центре стола лежала коробка с вещдоками: кассеты с «Boney M», афиша танцев, потертый ключ и записка с кодом: 3-5-7.

Марина сидела, не моргая, сжимая блокнот так, будто собиралась им отбиваться. Её платок сполз на плечо, волосы выбились, а взгляд... Взгляд был как у человека, который только что понял, что вся эта вечерняя романтика закончится штрафом, выговором и разводом.

— Завтра с утра — в подсобку, — наконец сказала она, не поднимая глаз. — Нужно найти, откуда идёт шёпот. Или микрофон, или вентиляцию, или хотя бы совесть завмага.

Дмитрий стоял у окна, приоткрыв штору, как стареющий Бонд, только вместо Мартини — чай с мятой и бабкиной настойкой от давления.

— Я всё равно за засаду, — сказал он. — Вечером. Я сяду в темноте, как Штирлиц в сортире, и выжду. Они клюнут.

— Если ты снова полезешь в хор, я тебя сдам.

— У тебя в глазах романтика. Признайся. Песня зацепила?

— Зацепила, — тихо выдохнула она. — За горло.

Марина резко перевернула лист. На нём уже были кривые строчки:

1. Подсобка — перепроверить вентиляцию.

2. Выяснить: Виктор — кому кум?

3. Проверить кассеты — звук может быть наложен.

4. Поговорить с тётей Машей (если не уволят до утра).

— Что за код в записке? — Спросил Дмитрий, кивая на цифры.

— Не похоже на шифр. Может, шкаф. Или график. Или они на складе ящики так нумеруют.

— Или часы — три, пять, семь. Время встречи?

Марина глянула на него долгим взглядом. Взгляд этот был не то чтобы благодарный, но в нём мелькнуло нечто, напоминающее «ну, хоть иногда ты полезен».

— Запишу.

Он отвернулся к окну, но голос стал мягче:

— Я раскрою это дело, Мариш. Ради тебя. Ради нас.

— Нас нет, — сказала она, но неуверенно.

Тень Сергея мелькнула в окне. Сначала как тень фонаря, потом — с характерным силуэтом. Его кепка выглядывала, как шапка невидимки, только наоборот.

Дмитрий сразу взялся за подоконник.

— Он следит.

— Говорила тебе — твоя самодеятельность нас выдаст! — прошептала Марина. — Мы даже толком не подготовились. У нас одна кассета, один ключ и миллион проблем.

— И один я. — Он выпрямился. — С этим делом справится только следователь вне ведомства.

— И вне реальности.

Они переглянулись. Взгляд у Марины стал мягче. Он напоминал их первое свидание, когда он, ещё курсант, притащил ей цветок из клумбы под прокуратурой.

Она вспомнила, как они тогда смеялись. А потом — как она одна сидела