дверью, рисуя на полу вытянутый прямоугольник, как будто на сцену вышел человек в кожаном плаще и сейчас будет петь под минусовку.

Марина первой нырнула внутрь и сразу присела за коробками с надписью «НГ’76 – хлопушки не взрывать!». Авоська с уликами дрожала в её руках, будто предчувствовала, что в этом помещении ей не место.

Дмитрий зашёл следом и, споткнувшись о табурет с отломанной ножкой, едва не рухнул в костюмы для постановки «Вперёд, к победе труда». Он выругался шёпотом и прижал кепку к голове.

– Осторожнее, – прошипела Марина. – Здесь слышно, как мышь чихнёт.

– Если мышь чихнёт, – ответил Дмитрий, отползая к стене. – Я запишу её в свидетели.

«Вот оно, настоящее место преступления, – думал он. — Мрак, пыль, афиши, мебель с прошлого века. Как в кабинете замминистра, только без портрета Суслова».

Но портрет был – Брежнев, в рамке, криво прибитой, наблюдал за ними сверху с выражением удовлетворения, будто только что вручил кому-то очередной орден.

Марина, сдвинув коробку с надписью «Костюмы для кружка «Весёлый пролетарий»», вдруг замерла. На стене, среди афиш про концерты баянистов, кружок кройки и шитья и постановку «Ленин и пионер», висела старая выцветшая фотография.

– Сюда, быстро, – шепнула она, и Дмитрий, пригнувшись, подполз к ней, как в разведке под Севастополем.

Он поднял голову, глянул – и свистнул сквозь зубы.

На чёрно-белой афише, в рамке из резного картона, два улыбающихся гражданина стояли обнявшись: один – директор дома культуры с лицом, подходящим под определение «обтекаемо советское», другой – никто иной, как Виктор Иванович, завмаг.

– Это что же, – медленно произнёс Дмитрий. – Завмаг Виктор и культурный руководитель в одной обойме?

– Это не «что же», это «вот оно», – сухо ответила Марина, доставая из кармана блокнот и аккуратно записывая: «12:34 – Афиша. Виктор и директор. Сообщники. Проверить финансирование мероприятий 1978 года».

– Ты что, и в шкафу у нас всё так записываешь? – Ухмыльнулся Дмитрий, но взгляд у него был внимательный, почти тревожный.

«Это уже не совпадение. Это – конспирация. Классика. Дружба завмага и директора – это всегда след к дефициту. Особенно если на фото оба улыбаются и стоят на фоне ящика с надписью «Инвентарь»».

– Вот она, твоя доказуха, – Марина ткнула пальцем в афишу. – А ты с дворником сцены устраиваешь. Ты опять всё испортил своей импровизацией!

– Минуточку, – Дмитрий выпрямился, насколько позволяла стенка из коробок с гирляндами. – Если бы не моё актёрское чутьё, мы бы сюда не попали. Я выжал из этого Петра информацию, как из граната в компоте.

– Ты выжал из него панику и крик. Информацию – я нашла, – Марина покосилась на дверь, откуда доносились приглушённые шаги. – И теперь нас вот-вот накроет Сергей с блокнотом и запахом одеколона «Шипр».

– Зато теперь ясно, кто крутит этим домом культуры. Завмаг – лицо с улицы, а директор – прикрытие. У них, как в кино, сговор и совместные посиделки за госбюджет.

– У тебя всё как в кино. А у меня, – она постучала по авоське, – улики. Если ты сейчас опять полезешь на баррикады допроса – я уйду одна, и тебе останется допросить стул из «Лебединого озера».

– Значит, действуем по плану, – кивнул Дмитрий. – Ты проверяешь улики, а я устраиваю засаду.

– Ты устроишь пожар, а не засаду. Я сказала – никаких движений без проверки.

– А я говорю – они в панике, надо действовать. Мы на шаг впереди.

– Мы – на шаг от провала. Я тебя туда не тащила, ты сам пришёл с галстуком и интуицией.

– Интуиция – мой хлеб. И, кстати, этот галстук ты мне сама купила.

– На распродаже в универмаге. Он был единственный, и ты его надел в день, когда нужна маскировка.

И тут шаги Сергея приближались к двери. Они оба замерли, взглянув на щель, где мелькнула тень. Воздух в подсобке, и без того густой, стал вязким.

– Прячь афишу, – прошептал Дмитрий. – И постарайся не шуршать, как партбилет на ветру.

– А ты постарайся не дышать, как политинформационный бюллетень.

Сергей прошёл мимо. Скрип его сапогов удалялся, словно театр закрылся до следующего сезона. Марина вздохнула и, прижав авоську к груди, тихо сказала:

– Мы уязвимы. Сергей рядом. Директор, похоже, под ними. У нас один шанс – и одна афиша.

– Тогда пойдём по следу, – кивнул Дмитрий. – Допросим директора. Вежливо. С нотками тревоги.

– Только через улики. Только после сверки. Ты снова пойдёшь на поводу у своей «интуиции» – я тебя сдам с потрохами. В Моссовет.

– Ну хоть не в обком.

Они переглянулись. Марина улыбнулась краешком губ, что-то среднее между «я тебя всё ещё люблю» и «я тебя всё ещё уволила бы».

Подсобка снова затаилась, как музейная витрина с надписью «не трогать руками». Воздух был густ, как жидкий кисель из столовой на первом этаже. Запахи нафталина, старой бумаги и слегка затхлой тряпки образовывали коктейль под названием «прошлая жизнь советского учреждения». Из-под двери тянуло светом и тревогой.

Марина, вся в афишах, будто в декорациях школьного спектакля, сидела на корточках. Её платье с огромными плечами зацепилось за гвоздь, и она уже третий раз за минуту дёргала его, не издавая ни звука.

– Я же говорила, – прошипела она, глядя на Дмитрия. – Не надо было допрашивать дворника, теперь он у двери! С блокнотом!

– Всё под контролем, – шепнул Дмитрий, хотя контролем тут и не пахло, пахло – адреналином и забытым костюмом Чапаева.

Он пытался сохранять харизму, поправляя кепку, но она окончательно съехала на ухо, придавая ему вид уставшего школьника с замашками провокатора.

– Твоё «всё под контролем» заканчивается, как госфинансирование кружка авиамоделирования, – шепнула Марина, сжимая авоську. – Быстро, к ящику. Там, у стены. Надпись «ткань».

Они отползли по-пластунски. Афиши хрустели, как печенье в целлофане. Дмитрий первым добрался до ящика, распахнул крышку с выражением киногероя, нашедшего чемодан с миллионами.

– Пусто, – выдохнул он. – Абсолютно. Ни ткани, ни даже мотка ниток. Только пыль. И крысиный след.

– Ложная улика, – сказала Марина, как приговор. – Виктор подбросил. Специально. Чтобы мы выдохлись на фальши.

«Как в 2025-м, с теми левыми декларациями от имени “ООО Родник и братья”, – подумала она. – Те же почерк, та же липа.