всё так же пахнущая нафталином и загадками.

Телевизор в углу тихо щёлкнул, как будто подмигнул им в след.

***

Вечер выдался на удивление тёплым — и в метеорологическом, и в культурном смысле. Дом культуры, этот усталый памятник советского досуга, пах нафталином, дешёвым одеколоном «Тройной» и чем-то ещё... возможно, лёгкой паникой.

На стене, над столом для регистрации, благосклонно взирал Леонид Ильич Брежнев, а под ним, в духе социалистического реализма, магнитофон бренчал «Как молоды мы были». Танцпол мерцал в свете люстр, будто приглушённой памяти о первом комсомольском поцелуе.

— Держи лицо, — прошептала Марина, застыв у входа, стискивая сумочку с блокнотом. Её платок снова сполз, но руки были заняты — одной она прижимала сумку к боку, другой нервно скручивала край плана операции. — Если спросят, ты — солист хора «Нива».

— А ты? — тихо уточнил Дмитрий, поправляя галстук с такой грацией, словно сейчас выйдет на сцену исполнять «Калинку».

— Я — лектор по культуре речи, у меня в сумке блокнот и партбилет... чужой, но никто не проверит.

— Ты шикарна, когда врёшь, — улыбнулся он, расправляя лацканы пиджака. — Прямо как в 83-м на допросе Гришки-лапшевода.

— Ещё одно слово — и будешь петь в хоре соло «в карцере», — тихо рыкнула Марина.

К ним уже направлялась тётя Маша — местная активистка в цветастом платье, похожем на обивку трамвайного сиденья. В руках — журнал регистрации, на лице — выражение стойкой подозрительности.

— Так, вы кто?

— Дмитрий Сергеевич, солист, — Дмитрий вытянулся. — Лирико-драматический баритон.

— Ага... баритон... — тётя Маша покосилась. — Вчера у меня один лирик уже распевался, пришлось скорую звать. Ну, проходи. Голос на репетиции покажешь. А ты?

— Лектор, — Марина предъявила блокнот, как удостоверение сотрудника ГБ. — Пришла послушать речевые модуляции в народной среде.

— У нас тут не модуляции, а танцы, — проворчала тётя Маша, записывая их в журнал. — Но ладно, проходите. Только не шушукаться и не бегать по сцене. У нас дисциплина.

Они прошли в зал, растворившись в толпе. В центре уже кружились пары, вальсируя с такой торжественностью, будто каждый шаг был утверждён райкомом.

— Видишь его? — Прошептала Марина, глядя поверх голов.

— Вон у радиоточки, — кивнул Дмитрий. — Шепчется с завмагом. Как в шпионском кино. Только с пузом и в фуфайке.

— Следи. И не отвлекайся.

— Щас, — кивнул он. — Я к хору. Войду, так сказать, в образ.

Дмитрий бодро поднялся на сцену, где уже стояло три пенсионера в клетчатых рубашках и один парень с аккордеоном. Хористы кивнули ему, как человеку, прошедшему собеседование на выезд в Сочи.

Тётя Маша села к магнитофону.

— Репетиция! Градский! Поём!

Музыка заиграла, и Дмитрий, вдохновлённый, раскрыл рот.

— Как моооолодые мы быыыыли! Как искреееенно любиииили!

Его голос разнёсся по залу, как сирена гражданской обороны. Пары остановились. Мужик с аккордеоном замер. Одна старушка выронила платок.

Тётя Маша резко поднялась:

— Ты не поёшь, а воешь, как сирена на мясокомбинате!

— Это было экспрессивно, — оправдывался Дмитрий. — Я вложил душу!

— Забери обратно, пока никто не оглох! Вон с сцены!

Он, не теряя достоинства, спустился к Марине, которая стояла у колонны, прижавшись к ней спиной и едва сдерживая смех.

— Ты поёшь или улики ищешь? — Прошептала она, не глядя на него.

— И то, и другое. Смотри и учись, — ответил он с показной обидой, поправляя кепку.

— Ты чуть не сорвал операцию. Они уже насторожились.

— Зато я их отвлёк. Пока они отвлекались — ты что-нибудь услышала?

— Шептались про «график поставок». Виктор сказал: «Главное — чтобы завскладом не проболтался». Директор кивнул. Я записала.

Марина раскрыла блокнот. Там, между планом эвакуации и карандашным наброском портрета тёти Маши в ярости, красовалась запись: «Директор и Виктор — сообщники. Проверить склад. И директора на наличие слуха».

— Ну что, — Дмитрий приобнял её за плечо. — Теперь домой? Или ты хочешь, чтобы я ещё «Очи чёрные» спел?

— Если ты споёшь ещё что-нибудь — я сама отдам тебя директору.

Они направились к выходу. За спиной снова заиграла музыка, и зал снова закружился в танце, будто ничего не произошло.

Снаружи вечер был свежим и подозрительно тихим.

— Слушай, — сказал Дмитрий. — А если они всё это время знали, что мы не отсюда?

— Тогда нам остаётся одно, — ответила Марина. — Петь дуэтом. Чтобы все оглохли и нас не нашли.

В зале продолжал играть магнитофон, на этот раз — уже с лёгким шипением, как будто и сам «Градский» устал от всей этой комсомольской романтики. Под ногами скрипел паркет, пахнущий одновременно воском, потом и эпохой. Люстры отбрасывали длинные, подозрительно кинематографичные тени.

У колонны, спрятавшись в складках полутьмы и собственного платья с плечами размером с «Жигули», стояла Марина. Она сжимала сумочку так, словно внутри лежало нечто более ценное, чем ключ от подсобки — например, совесть начальника ОБХСС.

— Ты опять всё испортил своей самодеятельностью! — Прошипела она, не глядя на Дмитрия, который, развязно покачиваясь, стоял у входа в зал и теребил кепку, будто та могла вытянуть его из очередной глупости.

— Мой хор нас приблизил, — отозвался он, прищуриваясь. — А твой ключ — пустышка.

— Он не пустышка, а улика. Пока не выяснится обратное.

Марина выдохнула, на мгновение прикрыв глаза.

«Главное — не дать себе заорать. Ты не в налоговой, ты в театре абсурда, и этот абсурд в кепке — твой муж».

Её пальцы нащупали ключ — тугой, тяжёлый, с обломанным зубчиком. Его она ловко извлекла из кармана пиджака директора, когда тот проходил мимо неё, гордо неся вазу с искусственными гладиолусами. Видимо, думал, что ими отвлечёт внимание от своего шёпота с Виктором.

— Ну, ты идёшь? — Дмитрий шагнул ближе. — Или мы и дальше будем стоять за колонной, как неудавшиеся шпионы Госкино?

— Милиционер у стены. — Марина чуть кивнула в сторону: у выхода, прислонившись к стене,