— буркнула Марина, вставляя кассету внутрь. — Ну, держи пальцы крестиком.

Она нажала «Пуск».

Магнитола зашипела, щёлкнула, затаилась — и вдруг из динамиков хрипло, как из желудка советского трактора, донеслось:

«Арлеки-и-и-и-но-о-о, Арлеки-и-и-и-но...».

— Это что?! — Вскрикнула Марина, подскочив.

— Это Пугачёва, Марин! Великая женщина. Мне мама под неё борщ варила.

— Я не про борщ! Где запись? Где шёпот, компромат, грязь, скандал, интриги?! — Она судорожно нажимала кнопки, но магнитола упрямо пела про Арлекино, будто это был единственный трек во вселенной.

— А может, это всё часть заговора? — Мечтательно сказал Дмитрий, начиная пританцовывать. — Типа: закодированное послание через поп-музыку.

— Если я сейчас не найду переключатель, я закодирую тебе что-нибудь, — прошипела Марина.

Он не отреагировал. Напротив — подпевал:

— «Смеётесь вы надо мной, ну что ж, смейтесь...».

— Прекрати. Это кассета из телевизора! Там должны быть доказательства, а не трагедия советского клоуна.

— А ты попробуй послушать её сердцем.

— Я предпочитаю слушать ушами и по протоколу.

Она с силой нажала на «Стоп», но магнитола снова щёлкнула — и заиграла тот же трек с начала, как проклятая.

«Арлеки-и-и-и-но...».

— Всё, — Марина отступила. — Она заела. Это техника мстит нам за неверие.

— Или она одержима. Как и я, — ухмыльнулся Дмитрий. — Я больше не могу ждать, Марин. Я иду к Виктору. Пока ты тут разбираешься в творчестве Аллы Борисовны, он может утащить последнюю улику под прилавок.

— Мы должны проверить запись! — Крикнула она. — Ты опять всё испортишь! Ты — как эта магнитола: шумный, упрямый и поёшь не вовремя!

— А ты — как налоговая: холодная, суровая и всегда с блокнотом, — бросил он на прощание, нацепил кепку и вышел, хлопнув дверью.

Марина осталась одна. Магнитола продолжала петь, как безумный шарманщик.

Она медленно села, поправила платок и сделала запись в блокноте: «Магнитола — неисправна. Повторяет Пугачёву. Проверка невозможна. Дмитрий — ушёл к Виктору. Без плана».

«И без мозга», — добавила она мысленно.

Комната затихла.

Только из динамиков, как издёвка:

«Арлекино, Арлекино... Нужно быть смешным для всех...» .

Марина посмотрела на магнитолу.

— Да я и так, по-моему, уже.

Гастроном №14 на углу улицы имени чего-то значительного — возможно, тракторного завода, возможно, памятной даты — встречал Дмитрия влажным запахом уксуса, скрипом советских весов и гулом очереди, живущей по своим законам и старушечьим расписаниям.

На стене строго смотрел вниз плакат с лозунгом: «Экономика должна быть экономной!» — как будто напоминал: и ты, гражданин, должен.

— Колбаса? — Сказал Дмитрий, пробираясь к прилавку. — Нет, не колбаса. Колбаса — это образ. Это аллегория.

Он поправил кепку, нагнулся к прилавку, за которым, мечтая о пенсии и внезапной эвакуации, стоял завмаг Виктор Иванович — мужчина с лицом, как советская электричка: всё по графику, но устало.

— Колбаса, Виктор Иванович, как любовь в юности — просто так не уходит. Её кто-то ведёт. Вопрос: кто ведёт вашу колбасу?

Виктор вздрогнул, теребя свою папку с бумагами так, будто там лежала не отчётность, а чёрный ящик с последними словами совести.

— Я... э-э... — заикнулся он, и взгляд его метнулся в сторону двери, как у мыши, почувствовавшей запах котлет.

— Не спешите, — Дмитрий снисходительно усмехнулся. — Я вас не тороплю. Мы же не на партсобрании. Просто по-дружески. Беседа.

Очередь замерла. Пенсионерка с авоськой из узловатой проволоки перестала рассматривать кильку в томате и пристально уставилась на происходящее.

В этот момент в гастроном влетела Марина.

Платье с огромными плечами развевалось за ней, как знамя невидимой феминной революции. В одной руке — авоська с коробкой вещдоков, в другой — взгляд, способный расплавить алюминий.

— Дмитрий! — Прошипела она, подлетая. — Что ты здесь делаешь?!

— Допрос. По горячим следам. Как Штирлиц.

— Ты опять поверил первому попавшемуся листку? — она ткнула пальцем в лист, который он держал в руке.

— Это не просто листок, Марина. Это ключ.

Он развернул бумажку с жирным отпечатком пальца и аккуратным почерком: «1–2–3».

— Это код склада. Или сигнал. Или… шифр.

— Или считалка для детсада. Дмитрий, ты всерьёз думаешь, что преступник будет оставлять коды, как в «Ну, погоди»?!

— Ну, это бы придало делу стиль. Загадку. Элегантность.

— Ага. И запах кильки в томате — как в лучших фильмах о Мата Хари.

Виктор кашлянул.

— Я… я нашёл эту записку возле витрины. Может, кто-то уронил. Я не знаю, что это.

Марина посмотрела на него как налоговый инспектор на излишне счастливого предпринимателя.

— А что вы знаете, Виктор Иванович? Например, о том, как исчезают магнитофоны из подсобки? Или о том, что директор вашего гастронома появляется на афише вместе с вами, где вы оба — на фоне кассет «Вoney M»?

— Это… это утренняя гимнастика!

— Что?!

— В клубе! Мы… выступали.

— С магнитофонами?

— С гимнастикой!

Дмитрий поднял записку к свету, как эксперт.

— Бумага — старая. Пахнет… хм… уксусом. Почерк — женский. Или очень интеллигентный. Числа — в последовательности. Как код.

— Какой ещё код? — Марина схватила записку и сунула в авоську. — Пошли. Он ничего не скажет. Это ложная улика. Опять. Как и твой «шарм».

— Мой шарм, между прочим, добыл улику. А твой блокнот — только сухую констатацию факта.

— Зато без танцев под Пугачёву.

— Не завидуй.

— Я завидую только логике.

— А я — твоей способности всё испортить до того, как станет интересно.

— А я — твоей способности не заметить, как нас обводят вокруг прилавка.

— А я…

— Хватит!

Очередь, следившая за спектаклем с вниманием, достойным Театра Советской Армии, зааплодировала вяло, но искренне.

— Простите, — пробормотал Дмитрий. — Творческий процесс.

— А вам, Виктор Иванович, — добавила Марина. — Советую быть осторожнее. Не все могут позволить себе невинность.

— Это угроза?

— Это — наблюдение.

Дверь гастронома распахнулась с грохотом, будто в неё въехал не человек, а рота внутренней кавалерии.

В проёме возник Сергей Иванович — милиционер с лицом, как у табуретки: устойчивое, прямое и совершенно не предназначенное для улыбки. Фуражка сидела на голове с такой геометрической правильностью, что было ощущение — она прикручена. В руках — блокнот. Настоящий. С отрывными листами и авторитетом.

— Кто здесь ведёт допросы без ордера?! — Прогремел он, словно лично Ленин