перед экраном в 2025 году, слушая «Синюю вечность», и думала: «Эта песня везде, но я хочу домой».

— Нам нужен план, — сказала она тише. — Чёткий. Без твоих соло и поэм.

— Ладно, без поэм, — кивнул он. — Но с засадами. И я всё ещё за кассету: там может быть что-то наложено.

— Утром пойдём к заведующей радиостудией. У неё магнитофон нормальный. Послушаем.

Марина сдвинула коробку поближе, положила блокнот рядом и встала. Платок соскользнул совсем. Дмитрий, не говоря ни слова, подошёл, аккуратно накинул его ей на плечи.

Она посмотрела на него, как будто впервые. И сразу отвернулась.

За окном мелькнула тень Сергея — в последний раз, как занавес.

Радио затихло.

— Спать надо, — сказала Марина. — Завтра большой день.

— Я не сплю, когда на меня смотрят из кустов.

— Значит, будешь не спать на допросе.

— А ты будешь со мной?

Она не ответила.

Он посмотрел на неё. Потом на кепку, забыто валявшуюся на стуле. Потом на окно.

И выключил свет.

«Синяя вечность» в радиоприёмнике замерла, оставив после себя только лёгкое потрескивание и ощущение, что что-то важное начнётся завтра.

Или уже началось.

Глава 21: Кассеты и хаос

Утро только притворялось бодрым — за окном скрипели качели, дворник гнал метлой фантики под ритм «Жигулей», радио «ВЭФ» бодро шептало о социалистических надоях. Комната бабы Нюры, пропитанная нафталином и тяжёлыми мыслями, дышала затхлой неподвижностью, как старая школьная программа.

Марина сидела на корточках у телевизора «Рекорд» с отвёрткой в руке и выражением лица, которым в налоговой обычно встречали фальшивые декларации. Её платок сбился набок, но поправлять было некогда: корпус «Рекорда» оказался упрямым, как младший бухгалтер на проверке.

— Ты уверена, что он не взорвётся? — Спросил Дмитрий, стоя рядом и одёргивая пиджак с видом человека, который сам бы давно всё разобрал, если бы не был занят стратегическим руководством.

— Ты же сам сказал: жужжит подозрительно. Вот и не мешай, а наблюдай. Молча.

Он прикусил язык, но только на мгновение.

— У тебя лицо такое, как будто ты из него золото достаёшь.

— Лучше — улику, — отрезала она. — А золото тебе только в зубах светит.

Коробка с вещдоками стояла на столе, как подозреваемый в кабинете следователя. Кассеты с «Boney M» сверкали пластиком, записка с кодом «3-5-7» лежала, будто номер ячейки в камере хранения тайн, а рядом покоилась поддельная квитанция, выданная с такой наглостью, что Дмитрий даже хмыкнул — «творчески подошли».

Марина ловко сняла заднюю панель телевизора, под ней оказался густой клубок проводов, пыли и...

— Есть! — Вскрикнула она, вытащив из угла корпуса плотно заклеенную изолентой кассету.

— Не может быть! — Дмитрий вскинул брови. — Ты что, серьёзно?!

— А ты думал, я просто от скуки ковыряюсь? Записывай: «Кассета. Обнаружена внутри телевизора. Повреждений нет. Подпись Савельева».

— Савельев ты одна, — буркнул он, вытаскивая блокнот. — А я просто гость в этом расследовании.

— Гость без права голоса, — кивнула Марина. — Надо проверить её.

— Я говорю — сразу к Виктору! У него глаза бегали вчера, как у тех, кто знает, что телевизор жужжит не просто так.

— Без доказательств ты всё испортишь! — Строго посмотрела она. — Опять начнёшь допрос с песней и остротами, он закроется. А с кассетой — он не отвертится.

— Моя интуиция говорит: он сейчас у себя.

— А моя логика говорит: если ты полезешь к нему, он скажет, что это ты магнитофоны таскал. У тебя и кепка подходящая.

Дмитрий снял кепку, вздохнул и примолк.

«Она права. Чёрт бы её побрал — она опять права. Но так противно».

Марина аккуратно вытерла кассету платком и положила её в коробку рядом с «Boney M».

— Надо найти магнитолу. В клубе, может, осталась. Или у тёти Маши в радиорубке. Только сначала — анализ.

— Ты будешь её осматривать с лупой?

— Я буду её слушать. А ты — молчать.

Он снова хотел что-то сказать, но замолчал. В комнате повисла тишина, которую нарушало только бодрое трещание «ВЭФа».

— Кстати, — добавила она. — Этот телевизор был тёплый. Он работал ночью. Кто-то включал.

— Или что-то включалось само...

— Не начинай про мистику. Всё объяснимо.

— Объяснимо? Телевизор жужжит, кассета прячется внутри, шёпот звучит в пустой подсобке, а ты всё ещё думаешь, что это просто бухгалтерская ошибка?

— Это просто Советский Союз. Тут ничего не работает, но всё почему-то работает.

Он рассмеялся. Впервые за утро.

— Вот за это я тебя когда-то и... — он замялся.

Марина посмотрела на него — взгляд резкий, как налоговая проверка.

— Не продолжай. Лучше найди нам магнитолу.

Он кивнул и вышел в коридор.

Она осталась одна у телевизора. В руках — кассета. В голове — тревога. В груди — что-то невыносимо похожее на воспоминание.

«Если в нём улика, я её найду», — подумала она.

Телевизор, словно услышав, щёлкнул внутри себя.

«Ну-ну», — сказал щелчок.

И радио зашипело громче.

Через пятнадцать минут в комнату, пахнущую нафталином, как пенсионный фонд культуры, вернулся Дмитрий, неся в руках тяжёлую, видавшую лучшее, магнитолу «Романтика». Она была бежевого цвета с бурым налётом на кнопках и ручках, как будто её хранили на верхней полке в шкафу вместе с сушёными яблоками и забытой фотокарточкой Андропова.

— Добыча, — торжественно сообщил он, ставя её на стол рядом с коробкой. — Баба Нюра сказала, что последний раз на ней играли «Голубой огонёк» в восемьдесят первом. Вопрос: как?

Марина, уже сдвинув платок на шею в неофициальное положение «военная тревога», посмотрела на магнитолу так, будто собиралась допросить её с пристрастием.

— Значит, во-первых, в восемьдесят первом ещё не было, — сказала она, открывая крышку кассетного отсека, — а во-вторых, судя по пыли, она играла это одновременно с «Шаляпиным на воске».

— Не ворчи, Марин. Это же антиквариат. Сейчас включим, и всё заиграет. Как в кино.

Он ткнул пальцем по кнопке «Пуск». Ничего.

Потом по кнопке «Сеть». Ничего.

— Ты уверен, что она работает? — Сквозь зубы спросила она.

— А баба Нюра уверяла, что «как новенькая». Правда, добавила: «если подуть».

— Может, и на неё дул Горбачёв, когда был младшим техником,