Только сейчас – с коробками и милиционером».

Дверь скрипнула. Тень легла на пол.

– Кто здесь? – Прозвучал голос Сергея. – Граждане, выйдите! Документы предъявите! Спекулянты, что ли? Или хулиганы?

Марина вжалась в пол.

– Это всё из-за твоего допроса, – прошипела она. – Он нас выследил! У тебя на лбу было написано «виновен».

– Спокойно, – прошептал Дмитрий. – Я всё улажу.

– Уладчик, – отрезала Марина, натягивая на себя афишу с изображением баяниста. – Сиди тихо. Хоть раз.

Сергей вошёл на цыпочках, будто участвовал в конкурсе юных разведчиков. Блокнот в руке, нос втянут в воздух, словно у охотничьей собаки. Он заглянул за первую кучу коробок. Потом вторую.

– Кто здесь шуршит? Думаете, если вы в афишах, то вас не видно? Я, между прочим, в Ташкенте под диваном человека нашёл.

Марина сглотнула. Дмитрий напрягся.

– Ладно, – прошептал он. – Я отвлеку его.

– Ты с ума сошёл?! – едва не зашипела Марина, но Дмитрий уже встал, расправляя пиджак.

Он выскочил из-за коробки, как клоун из тумбочки, и с самым невинным лицом произнёс:

– Товарищ милиционер! Простите, вы не подскажете, где тут выход на сцену?

Сергей вздрогнул, развернулся с подозрением и прищурился:

– А ты кто такой?

– Художественный актив. Репетируем агитбригаду. Сюжет про БАМ и трудности с кадрами.

– А чего в подсобке?

– Ищу декорации. Там, кажется, костюм крановщика. Или портного, не разобрался.

Сергей всматривался в лицо Дмитрия, словно пытался найти на нём штамп «дефицит». Но тот держался с видом полного дурака – роль, в которой он, к сожалению, чувствовал себя довольно органично.

– Подозрительно ты говоришь, – заметил Сергей и записал в блокнот: «13:02. Мужчина. Подсобка. Агитбригада. Подозрительно дураковат».

– Спасибо, – вежливо ответил Дмитрий, кивая. – Мы и стараемся. Искусство требует.

Сергей почесал подбородок, хмыкнул, оглядел подсобку ещё раз и направился к выходу, бормоча:

– Культурные они, значит... Но что-то не так.

Дверь захлопнулась. Шаги отдалились.

Марина вылезла из кучи афиш, отряхиваясь, как актриса, которая сыграла главную роль в «Лебеде» и теперь мечтает о «Трактористах».

– Ты идиот, – сказала она.

– Я гений, – ответил Дмитрий, расправляя пиджак. – Он ушёл. Мы целы. И афиша цела. Значит, миссия выполнена.

– Миссия? Ты чуть не подставил нас под арест за контрабанду афиш!

– Да ладно тебе. Главное, что ящик оказался фальшивкой. Значит, Виктор всё знал. Умело отвёл след. Это только подтверждает его вину.

– Ты так радуешься ловушке, как будто нашёл конфету без фантика.

– А ты всё злишься. Даже когда я нас спас.

– Спас? Ты знаешь, как я выглядела под баянистом?

– Культурно.

Они переглянулись. В воздухе снова повис запах пыли и советской смекалки. Портрет Брежнева всё так же смотрел с укором, как учительница, у которой класс снова пробежал мимо гардероба в бахилах.

– У нас есть афиша. Есть ложный ящик. И есть директор, который улыбается не просто так.

– И завмаг, который кладёт пустое под видом ткани.

– Значит, пора выходить из театра и идти в бухгалтерию, – сказала Марина, пряча блокнот.

– Или прямо к директору. На приём. С цветами и наручниками.

– Только без импровизаций.

– Как скажешь, старший налоговый агент моей души.

А подсобка закрылась за ними, и снова погрузилась в тишину. Афиши затрепетали в пыльной тени, как будто знали: это ещё не конец спектакля.

Съёмная комната бабы Нюры встречала гостей, как актёр массовки на последней репетиции – устало, пахнуще нафталином и с лёгким оттенком капусты из позавчерашнего борща.

Обои в цветочек облезли по краям, будто пытались сбежать с этого спектакля лет двадцать назад. Ковёр с оленями уныло свисал с противоположной стены, намекая, что был свидетелем не только моли, но и, возможно, нескольких эпох.

В углу, на подставке из трёх томов Большой Советской Энциклопедии и одного словаря иностранных слов, стоял телевизор «Рекорд». Пыль на его экране была столь плотна, что её можно было резать ножом и подавать с чайной ложкой.

На столе – коробка с вещдоками, гордо лежали кассеты «Boney M», свёрнутая афиша, и записка с кодом «3-5-7», исписанная Марининым подчёркнуто квадратным почерком. Всё это освещалось тусклой лампочкой в виде колокольчика, которая время от времени моргала, будто комментировала происходящее.

Марина сидела за столом, в платье с огромными плечами, словно собиралась на съезд бухгалтеров. Её блокнот лежал перед ней, как оружие массового поражения. Платок сбился на бок, словно сам решил сдаться.

– Ты не мог бы, – произнесла она, не глядя, – хотя бы один вечер не ставить себя в центр вселенной?

– А я, между прочим, снял пиджак, – с лёгкой обидой произнёс Дмитрий, стоя у окна. – Это жест. Символический.

– Символическим будет, когда ты наконец составишь план, а не строишь теории на ходу, как школьник на контрольной.

Радио «ВЭФ» тихо играло «Синюю вечность». Магомаев наполнял комнату меланхолией, будто знал, что сейчас произойдёт что-то не по инструкции МВД СССР.

Телевизор вспыхнул.

Не щёлкнул. Не загудел. Просто – вспыхнул. Без звука, без кнопки. Экран засветился, и в нём – сцена. Школьный зал. Занавес с жёлтыми цветами.

На сцене – девочка лет двенадцати в форме с белым фартуком. Её глаза – Маринины. Улыбка – Дмитриева.

– Это… – прошептала Марина, привстав. – Это же…

– Наша Маша, – выдохнул Дмитрий. Кепка съехала совсем, но он её не поправил.

На экране – Машенька, 2025 год. Сценка о космосе, где она играла Гагарина, с ведром на голове и текстом, который читала с выражением: «Я летаю, мама! Я в небе!».

Марина прижала блокнот к груди. Глаза блестели. Голос дрожал.

– Мы должны вернуться ради неё, – прошептала она, как будто не Дмитрию, а вселенной.

– Я… – Дмитрий обернулся от окна. Его лицо посерьёзнело. Голос стал глухим. – Я раскрою дело. Мы вернёмся. Обязательно. Я всё сделаю ради неё.

Экран мигнул. Маша на экране замерла в позе полёта. Телевизор погас.

Снова осталась только «Синяя вечность» и лампочка-колокольчик, которая затрепетала, как Маринины пальцы.

– Это был сигнал, – тихо сказала она, доставая карандаш. – Телевизор реагирует на наши чувства. Он связан с нами. С будущим. С Машей.

– Или с перегрузкой сети, – осторожно заметил Дмитрий.