Они растворились в потоке прохожих, как кусок хлеба в щах. Марина держала курс — к ближайшему подворотню. Дмитрий всё ещё пытался выдать улыбку, но она уже казалась кривой, как полка в доме культуры.

Позади, из-за угла, Сергей закрыл блокнот и тихо произнёс:

— Савельев… и Савельева. Журналисты, значит… «Круто», значит…

Он щёлкнул замком кобуры. Пальцем дотронулся до эмблемы на фуражке. Потом неторопливо двинулся в ту сторону, куда скрылись герои.

«Всё идёт по плану. А чей — выясним».

А на доме сиял плакат:

«Вперёд к коммунизму!»

И казалось, он теперь говорил не лозунг, а приговор.

Комната бабы Нюры дышала нафталином и прошлым. Всё здесь застряло во времени, как пыль под ковром с оленями — включая сам ковёр, который казался вырезанным из советского сна, где всегда зима, и никто не возражает против комендантского часа. Луна пробивалась сквозь жёлтую тюль, подсвечивая орнамент как будто специально, чтобы подчеркнуть: вы отсюда не выберетесь без моральных потерь.

На столе, среди кассет, записок, поддельной квитанции и афиши, лежала накладная, будто специально положенная рукой драматурга. Марина, в том же мнущемся платье с цветами, что пережило не одну ссору, сидела, сжимая блокнот. Её взгляд был сосредоточен на цифрах, но за ними пряталась тень — не от лампы, а от страха, что всё может рухнуть, если Дмитрий ещё хоть раз брякнет что-нибудь вроде «Штирлиц бы так и сделал».

— Значит, вот накладная. Магнитофоны — не один, не два. Партия. Вход — завмаг. Выход — директор. Всё как по цепочке, — сказала она, не отрываясь от бумаги.

— А я говорил. — Дмитрий стоял у окна, теребя галстук, который, казалось, давно мечтал стать полотенцем. — Виктор не просто приторговывает техникой. Он дышит ею. Он — как этот ковёр, только с кассетами.

— Перестань говорить загадками. У нас нет времени на метафоры, — устало отозвалась Марина. — Нам нужна магнитола. Не советская, а рабочая. Иначе кассета так и останется твоей любимой игрушкой.

— Я знаю одну. У соседа по лестничной клетке — «Шарп». Пахнет с неё, правда, как от мокрых носков, но звучит бодро. Сказал, что не отдаст, пока я не починю ему сифон.

Марина хмыкнула:

— Ты умеешь чинить сифоны?

— Нет. Но у меня есть харизма. Сработало же на тебя.

— Это было в девяносто девятом. С тех пор у харизмы — просрочка.

Он хотел что-то сказать, но замер, глядя в окно. Там, среди теней двора, мелькнул силуэт. Не просто человек. Человек с прямой осанкой и подозрительно ровной походкой. Человек, у которого, если присмотреться, вместо сердца — устав МВД.

— Он снова здесь, — сказал Дмитрий, не оборачиваясь. — Сергей.

Марина подалась вперёд. Глаза её сузились.

— Где?

— Под берёзой. Делает вид, что нюхает лист. С блокнотом. Я узнаю эту позу — у нас в институте так будущие КГБшники сидели на лекциях по марксизму.

Марина встала, шагнула к окну, придерживая авоську.

— Твоя беспечность нас выдаст. Он не просто дежурный. Он — система.

— Я знаю, — кивнул Дмитрий, опуская жалюзи. — Потому у меня есть предложение.

— Надеюсь, не снова «схватить за грудки и допросить, как в кино».

— Нет. Засада. На даче у Виктора. Если мы правы — там склад. Или тайник. Или просто гараж с плакатами «Юпитера-301». Главное — туда они возят технику. А мы — туда.

Марина не ответила. Она смотрела на экран телевизора «Рекорд». Он был тёмным, как прошлое СССР, но корпус — тёплый. Как будто кто-то недавно его выключил. Или кто-то — ждёт, чтобы его включили.

«Если он прав… если Виктор действительно держит технику на даче — это шанс», — подумала она. — «Но если Сергей идёт по следу…»

— Согласна. Но без твоих ухмылок и дурацких реплик, — сказала она, наконец.

— Только серьёзность. Только следствие. Только хардкор, — кивнул Дмитрий и потянулся за кепкой.

— Кепку оставь. Мы теперь не журналисты. Мы — кто попало, но под прикрытием.

Они переглянулись. Взгляд на долю секунды стал мягче. Почти, почти — как раньше. Но тут же спрятался за блокнот и натянутую улыбку.

Из радио «ВЭФ» звучала «Синяя вечность». Музыка переливалась сквозь туман прошлого, как воспоминание, которое ещё не решилось вернуться.

В окне — пусто. Тень исчезла. Но ощущение, что кто-то где-то записывает каждый шаг, не исчезло.

Марина записала в блокнот:

«Проверить дачу. Найти магнитолу. Следить за Сергеем. Не доверять телевизору».

И добавила:

«Осторожность — теперь наше второе имя».

Рядом Дмитрий тихо пробормотал:

— Я раскрою это дело. Ради нас. Ради неё. Ради того, что было.

— Ради того, что могло бы быть, — поправила она и снова отвернулась.

Радио играло, нафталин не сдавался. А в комнате с оленями затихали двое, которые ещё утром спорили, кто из них идиот. Теперь же они оба знали ответ: оба. Но с планом. И с миссией.

Глава закончилась. За окном шевельнулся куст.

Глава 24: Очереди и магнитофон

Утро в комнате бабы Нюры наступало медленно, как очередь за молоком. Радио «ВЭФ» шипело про ударников труда, будто уговаривая самих себя в это верить. Сквозь приоткрытое окно доносился звон детского смеха, гудок «Жигулей» и характерный лязг качелей, напоминающий звук советской демократии — громкий, но бесполезный. Свет солнца лениво падал на ковёр с оленями, и те казались обречёнными на вечную пробежку по стагнирующему социалистическому лесу.

Марина сидела за столом, сутулая, как самокритика в райкоме. В руках — блокнот, на котором уже не осталось чистых страниц. Пальцы сжали ручку так, будто она держала не канцелярию, а оружие против хаоса.

— Итак, — проговорила она, не отрывая взгляда от записей. — Шаг первый: найти магнитофон. Шаг второй: прослушать кассету. Шаг третий: взять Виктора тёпленьким. Без первого шага — мы как «Рекорд» в углу: тёплые, но бесполезные.

Дмитрий стоял у окна, поправляя кепку с видом человека, который не знает, что такое «шаг первый», но точно собирается прыгнуть сразу на третий. Галстук перекошен, пиджак топорщится, лицо светится.

— А что, если мы просто зайдём в гастроном? — предложил он с азартом школьника, нашедшего закладку в учебнике. — У них там завскладом с руками из плеч. Может, как раз из тех, что «припрятывает». Я скажу, что нужен магнитофон — он мигом достанет.

— Да, конечно.