на пути, и я понимаю, что за эти годы ни море, ни новые имена не смогли стереть главное.

Я не видела Эзара очень давно. Настолько давно, что в памяти он остается сразу в двух лицах. В одном он еще тот брат, который вдыхал в меня свой имфирион в темнице, стоял рядом у костра в Луциоре, говорил о защите, о долге, о новом доме для нас. В другом он уже Верховный Страж, с прямой спиной и холодным взглядом, который стал похож на взгляд отца.

Арвель строил свою власть на служении людям, он говорил о порядке, о балансе, о необходимости союза, потому что его сила росла из близости к короне. Эзар пошел другим путем. Он построил все ради самого себя, ради имени, ради титула, который никто не давал ему официально, но который он взял сам. Он удерживал Луциор так, будто каждый дом и каждая тропа были его личной крепостью. Он начал видеть угрозу в каждом несогласном взгляде, в каждом споре на совете, в каждом молодом эриде, который задавал слишком много вопросов.

Страх свержения тихо и прочно поселился в нем.

И вместе с этим страхом никуда не ушла тяга к величию над людьми. Она просто ждала своего часа.

Когда пришла весть о союзе с королевой Териона, Майрисой, я уже знала, чем это закончится. Сделка, заключенная ради влияния, ради возвращения на большую арену, ради шанса снова диктовать условия не из тени, а открыто. Он сказал, что это защита. Что если мы не пойдем первыми, нас снова прижмут к скалам и назовут чудовищами.

Я не приняла этого.

Потому что я помню, что сделали с такими, как мы. Помню площадь, помню казни, помню, как легко люди меняют страх на ярость. И помню, как брат уже проиграл однажды, когда решил играть в открытое противостояние, и как дорого нам это обошлось.

Он забыл это. Или решил, что теперь все иначе.

Через доверие, через союз, через общую войну он попытался вернуть влияние, попытался снова войти в мир людей не как призрак из леса, а как сила, без которой они не смогут обойтись. Он отправил эридов на войну с Веларроном. С тем самым Веларроном, откуда мы бежали.

Я живу у моря, слушаю волны, обучаю молодых держать себя в руках и не терять остатки разума, а где-то там идут сражения, в которых участвуют те, кто когда-то клялся никогда больше не служить чужим амбициям.

И я до сих пор не знаю, чем все закончилось.

Победой, которая принесла еще больше ненависти. Поражением, которое снова загнало их в тень. Или чем-то третьим, что изменит все окончательно.

Море шумит так же ровно, как прежде, но внутри поднимается знакомое напряжение, потому что прошлое снова пришло за нами, и на этот раз оно добралось даже сюда, к этим скалам, где мы так долго притворялись, что живем вне истории.

Я перехватываю виель поудобнее, спускаюсь на первый каменный уступ и смотрю на Эйдана снизу вверх.

— Тогда не будем заставлять его ждать дольше, чем нужно, — говорю я спокойно, делая еще шаг вниз. — Если мой брат снова решил играть в короля, я хочу видеть, чем это обернулось на этот раз, — и начинаю спускаться к бухте, чувствуя, как прошлое снова догоняет меня, как бы далеко мы ни уехали от него.

Сарен идет рядом, держится чуть позади, чтобы в случае чего подстраховать, хотя знает, что я не оступлюсь. Он привык быть рядом, привык следить, привык возвращаться с дальних дорог с мешками фриалов, наполненных имфирионом, который собирал для меня. Он уезжал в Луциор, оставлял меня у моря, говорил, что это ненадолго, и возвращался с новостями.

— Тебе не кажется странным, — произносит Сарен после долгой паузы, и ступая осторожно по камням, — что Дариан умер уже давным-давно, а ты все еще никого не чувствуешь.

Я не отвечаю сразу, потому что сама много раз задавала себе этот вопрос и столько же раз отталкивала его, как ненужный и опасный. Связь с Дарианом должна была исчезнуть вместе с его смертью.

— Я думала об этом, — говорю я спокойно, не отводя взгляда от тропы. — Думала много раз, и каждый раз приходила к одному выводу. Если слишком долго не чувствовать никого, то перестаешь вообще помнить, как это делается. Я просто выгорела.

— А ты не допускаешь того, что ты… — он запинается, будто подбирает слова, проводя ладонью по затылку, — что твое тело и твоя душа могли быть слиты с кем-то другим.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Что значит с другим, — спрашиваю я, чувствуя, как в груди, где давно нет биения, будто что-то коротко сжимается. — Как можно слиться с кем-то и не знать об этом. И с кем, Сарен, — я почти намеренно называю его старым именем, — это невозможно. Я бы знала. Такое не происходит случайно.

— Ты уверена, — спрашивает он спокойно, — что помнишь все?

Ветер с моря усиливается, приносит запах соли и водорослей, и вдруг мысль, от которой я столько лет отворачивалась, делает шаг вперед.

Если связь никогда не была той, какой я считала.

Если кровь, душа и тело соединились иначе, чем я думала.

Память вдруг вспыхивает почти болезненно. Балкон. Холодный ветер с гор. Белые цветы нивелии, их шипы, острые, как иглы. Я помню, как укололась, как тонкая капля крови выступила на пальце. Помню, как Адарис, пытался вытащить шип из моего пальца и сам укололся. Он тогда вытер нашу кровь своим платком, а я выдохнула в него имфирион и залечила рану. А потом… потом между нами была близость.

Мы спускаемся к бухте, я вижу темный силуэт на песке, кто-то стоит спиной к нам, широкие плечи, повязка тянется через грудь и когда он оборачивается я узнаю в нем Ривена.

— Привет Айри… — произносит он, выпрямляясь и будто не зная, сделать шаг вперед или остаться на месте. Он проводит рукой по волосам и неловко усмехается, хотя в голосе нет легкости. — Да, меня давно не было, и вы даже не представляете, в какую авантюру я влип на этот раз, но не смотри на меня так, словно видишь призрак, неужели ты правда думала, что я помру в той войне, что заварил Эзар Дарр?

Имя брата режет слух, как нож, но я смотрю только на повязку, на то,