окончательно превратиться в лед. Я знаю, что если отпущу и это, то стану такой же, как все, тихой, правильной и равнодушной.

— Может, ты наконец заглянешь в нее? — голос Сарена вырывает меня из мыслей.

Я поднимаю на него глаза и сразу замечаю порванный плащ, темную полосу на ткани у плеча и засохшую кровь ближе к рукаву. Видимо, снова произошла стычка с людьми в лесу, и он вернулся прямо оттуда.

Перевожу взгляд вниз и только сейчас понимаю, что все это время сжимала шкатулку. Дерево потемнело от времени, углы стерлись, замок давно не блестит. Я даже не помню, как долго держу ее так, но не могу решиться открыть. Боюсь, что внутри окажется что-то, что разобьет меня окончательно.

— Он не хотел, чтобы я это видела, — отвечаю тихо, голос дрожит, и я ненавижу себя за это. За слабость, которая прячется под слоем инея.

— Риан ведь не зря тебе ее передал, — добавляет он. — Открой, Элария. Пока ты держишься за прошлое, оно не отпустит тебя.

Я сжимаю шкатулку сильнее. Внутри снова поднимается звук рояля, как будто он стоит за спиной и ждет, когда я обернусь. Я боюсь открыть ее не потому, что там может быть пусто, я боюсь, что внутри окажется что-то, что вернет меня в тот день, к его лицу в гробнице, к осознанию, что он больше не встанет и не посмотрит на меня так, как смотрел раньше. Боль станет живой и острой, и мне снова придется пройти через это, как в первый раз. Но сильнее боли меня пугает другое. Пока шкатулка закрыта, между мной и им остается что-то невидимое, я могу думать, что он все еще рядом, что музыка звучит не только в памяти, а будто тянется ко мне от него. Пока я не знаю, что внутри, у меня есть возможность верить, что эта связь не закончилась, что она продолжается где-то вне времени и вне этой долины.

Я держу шкатулку так, будто могу удержать и его вместе с ней, и понимаю, что если открою ее, мне будет больно, а если не открою, я так и останусь стоять на месте, между прошлым и настоящим, не решаясь сделать шаг ни в одну сторону.

Хватит стоять. Хватит ждать знак, которого не будет. Он не вернется, и музыка не станет громче только потому, что я боюсь. Медленно поддеваю замок ногтем и крышка откидывается.

Внутри лежат аккуратно сложенные листы, и взгляд сразу цепляется за его почерк. Он уверенный, немного резкий, с нажимом в конце строк, будто даже на бумаге Адарис не мог писать спокойно. Я провожу пальцами по верхнему листу и чувствую шероховатость бумаги, как будто касаюсь его руки.

На первой странице короткая строка.

Для Эларии.

Я глотаю воздух, который вдруг становится тяжелым, и переворачиваю лист.

Потому что моя душа всегда будет тянуться к твоему сердцу .

Слова плывут перед глазами, но я не отвожу взгляда.

— Что там? — Сарен делает шаг ближе, смотрит на мое лицо, будто по нему пытается понять раньше, чем я скажу.

— Мелодия, — отвечаю я, проводя пальцами по строкам. — Мелодия, которую он написал для двоих… и которую мы никогда не сыграем вместе.

Эпилог

Очень много лет спустя

— Айри!

Крик доносится снизу, с узкой тропы между соснами, но я продолжаю вести смычком по струнам, позволяя звуку лечь поверх прибоя, потому что море грохочет так же ровно и упрямо, как грохотало вчера и год назад и сто лет назад. Пена вспыхивает на солнце, ветер срывает ее с гребня волны и бросает на камни, соль оседает на губах, а пальцы сами находят нужные ноты, потому что эта мелодия живет во мне дольше, чем живет любой человек, которого я когда-то знала.

Век прошел. А море все то же. И я все та же.

С тех пор как сердце замерзло, холод крепко держит меня изнутри и не дает времени оставить свой след. Тело такое же молодое, будто застыло в одном возрасте. Люди рядом меняются, их лица грубеют, спины сутулятся, руки покрываются пятнами прожитых лет, а я смотрю на них и понимаю, что время идет только для них.

— Айри! Если ты продолжишь делать вид, что не слышишь меня, я поднимусь и утащу тебя вниз сам, и потом будешь ворчать, что песок опять попал в сапоги, — голос звучит уже ближе, и я слышу в нем привычную улыбку, даже не глядя.

Смычок еще раз проходит по струнам, я тяну длинную ноту, даю ей раствориться в ветре, и только потом опускаю инструмент, прижимая его к груди, чтобы дерево не впитало лишнюю влагу. Он все равно поднимется, если захочет. Всегда поднимается.

— К чему такая спешка, Сарен. К чему вся эта суета, если море никуда не денется и те, кто ждет, все равно ждут, — говорю я ровно, опираясь бедром о камень и глядя на него сверху, позволяя ветру разметать волосы по плечам.

Он поднимается на площадку, отряхивает ладони о штаны, смотрит на меня с тем самым упрямством, которое пережило все наши переезды и новые имена.

— Ну во-первых, я Эйдан, Элар… то есть Айри, — произносит он, проводя ладонью по лицу и чуть криво усмехаясь. — Мы же договорились, что под старыми именами нам здесь жить нельзя, иначе люди начнут считать годы и задавать лишние вопросы, а нам это ни к чему. Во-вторых, там внизу кое-кто ждет, и он отказывается подниматься сюда, говорит, у него травма и по скалам лазить он больше не собирается, — он кивает в сторону бухты и задерживает на мне внимательный взгляд.

— Травма? — переспрашиваю я, делая шаг к краю и щурясь, пытаясь разглядеть того о ком он говорит.

— Сама у него спросишь, когда увидишь, — говорит он уже без улыбки. — Только не начинай заранее переживать, с ним все хорошо, просто… потрепало его немного, путь был длинный и не самый спокойный. Эзар все-таки слишком далеко зашел со всей этой своей тягой к власти над людьми, и тем, кто пошел за ним, досталось больше остальных.

Он говорит о моем брате, и имя в его голосе звучит так, будто это уже не просто эрид, а целая буря, которая поднялась далеко отсюда и теперь катится по земле, сметая все, что встречается