Дмитрий замер, улыбка застыла, как холодец.

— Мы... это... из Ухты, — выдал он наугад. — Там, знаете ли, весело, морозец бодрит.

— Ухта? — Бабушки переглянулись. — Там же уран добывают…

Марина схватила его за рукав и рванула в сторону ближайшего гастронома, как будто там продавали прощение.

— Быстрее, пока они не вызвали участкового или экзорциста, — бросила она.

Они свернули за угол, и только там Марина разразилась:

— «Круто», Дим. Просто идеально. Что дальше? Показательные танцы под «Кино»? Или ты планируешь подружиться с Пельменем, чтобы попасть на подпольный концерт «Машины времени»?

— Ну прости, — пожал он плечами. — Я просто… ну…

— «Просто» — это для блинов. А у нас операция, Дмитрий. Маскировка. Поддержание легенды. Сдержанность. А не «ухта-мухта» и «всё круто».

Она достала блокнот. Записала: «9:04 — утечка идиотизма. Дмитрий. Устранение: срочно».

Он посмотрел на неё с укором.

— Ну что ты сразу... Мы просто с бабками поболтали. Интеграция с местным населением — важный этап любой операции.

— Ага. Особенно когда ты втираешься в доверие к дамам, у которых слух лучше, чем у собак-перехватчиков.

Вдалеке зазвенел трамвай. Где-то за спиной — снова «Экономика должна быть экономной!» — как эхо эпохи, упавшее на головы героев, как ведро из подвала.

Марина устало поправила платок.

— Нам ещё на овощебазу. И если ты там скажешь хоть одно слово из XXI века — я не просто убью тебя. Я задушу тебя партбилетом.

— А у меня нет партбилета, — улыбнулся он.

— Тогда задушу авоськой.

Двор встретил их хрустом гравия под подошвами, запахом свежескошенной травы и едва уловимым, но стойким шлейфом вчерашнего борща, доносящимся из приоткрытого окна второго этажа.

В воздухе висел ржавый звон колеса от детской коляски и ароматы эпохи: бензин, мыло хозяйственное и что-то уксусное — вероятно, маринованные огурцы на подоконнике в банке трёхлитрового патриотизма.

На одной из торцевых стен панельного дома висел плакат: «ДАЁШЬ ПЯТИЛЕТКУ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА!» Рабочий и колхозница сияли, как будто знали нечто о будущем и явно этим гордились. Их лица были натянуты в такие улыбки, будто им только что выдали квартирную очередь вне очереди.

— Хочешь шутку? — Тихо начал Дмитрий, поправляя кепку и расправляя лацканы. — А если бы они пятилетку сделали за два года? Это уже был бы криминал. Типа махинации с социализмом.

Марина смерила его взглядом, достаточным, чтобы сгладить бетонную стену.

— Не сейчас, Дмитрий. Мы на территории противника. Веди себя, как будто ты родился между "Москвичом" и "Красной Звездой". И улыбайся только глазами. Остальное выдаёт.

На лавочке под сиренью, как часовые советского духа, сидели три бабушки. Все в платках. У одной — клубок шерсти цвета «осень в Бухаресте», у другой — расстёгнутый радиоприёмник «Океан», из которого доносилось бормотание о молочной продукции и перевыполнении плана, у третьей — кот на коленях и выражение лица, достойное заведующей отделом идеологического контроля.

— Гляди-ка, молодёжь, — шепнула первая, прикрывая глаза ладонью. — И не местные вроде.

— Да щас разберёмся, — сказала вторая, подтягивая очки к носу. — Если он спросит, где купить бананы — значит, агент.

Дмитрий, словно по заказу, сделал шаг вперёд и расплылся в улыбке, которой у него не было со времён свадьбы тёщи.

— Доброе утро, дорогие товарищи! Погодка сегодня — как из постановления ЦК: ясная и трудовая, да?

Третья бабушка посмотрела на него, прищурившись так, будто решала в уме, не агент ли он действительно.

— А ты, милок, с какого двора будешь? — Спросила с интонацией, которой на допросах обычно добиваются признания.

— Мы это... с соседнего квартала. Временно. По распределению. Марина — специалист по... учёту. Я — техник. Почти что сантехник.

Марина нервно дернула плечом, пытаясь удержать сползающий платок и коробку с вещдоками внутри авоськи, которая теперь напоминала беременную удава.

— Дмитрий, — прошипела она сквозь зубы. — Ты сейчас сделаешь их подозрительными. Они чувствуют ложь. У них вместо крови — кефир и газета «Советская Россия».

— Да расслабься ты, — прошептал он в ответ. — Это же не КГБ. Это комитет бабушечного благочиния.

— Как говоришь, сынок? — Переспросила первая, покачивая спицами. — Повтори-ка. Что будет?

— Всё будет… круто! — Бодро выпалил он. — Пятилетка — это ж кайф! План — как жизнь! Вперёд, к звёздам и колбасе!

Молчание.

Даже кот у третьей бабушки перестал вылизывать лапу. Из радиоприёмника хрипло долетело: «...надо беречь хлеб, как зеницу ока…» — и тут же затихло.

— Чего будет, говоришь? — Переспросила вторая, приподнимая очки. — Круто? Это что — медицинский термин?

— Или иностранщина? — обавила первая, с интонацией, как будто Дмитрий только что похулиганил в мавзолее.

Марина, не выдержав, встала между ним и лавочкой, словно принимала удар на себя.

— Простите его, товарищи. Он у нас… из Ухты. А там, сами знаете, климат — суровый, мозги — набекрень. А «круто» — это он про валенки. Там это так говорят.

— Про валенки, значит, — неуверенно кивнула вторая. — Ну, если валенки — то ладно. А то сейчас кто попало шастает…

— Да мы свои, — Дмитрий снова попытался включить обаяние. — Я вот вчера в гастроном заходил. Купил гречку! По карточке, между прочим. Всё честно.

— По карточке? — Подозрительно переспросила третья, глядя на его пиджак. — А пиджак у тебя импортный. У нас таких нету.

Марина схватила его за локоть и резко потянула прочь.

— Всё, Дмитрий, хватит. Спасибо, товарищи, за тёплый приём. Мы пойдём, у нас норма на сегодня ещё не перевыполнена.

— И верно, — кивнула бабка с радиоприёмником. — А то разговоров нынче много, а дел мало.

Они вышли со двора быстрым шагом. Дмитрий потирал шею, как после выговора от генерала, Марина что-то лихорадочно писала в блокнот.

— Что ты теперь? — Буркнул он.

— 9:37. Попытка внедрения провалена. Причина — избыточная харизма и словарь MTV. Рекомендация — молчать и кивать.

— Я просто хотел быть дружелюбным.

— Ты был дружелюбным в стиле Ленина на рок-фестивале. Ещё одна такая попытка — и нас запишут в диссиденты.

— Ага. Или в капиталисты. Ужас.

Она остановилась, посмотрела на него с усмешкой.

— Если ты ещё раз скажешь «круто», я напишу в донос, что ты читаешь запрещённого Солженицына в туалете.

—