на катушку, как будто в ней была инструкция, и отступил, пропуская.

«Иногда профессиональная уверенность — лучший пропуск», — отметила Марина, и на секунду у неё защемило внутри: «В 2025‑м мы танцевали под это на свадьбе. Тогда всё выглядело честно. А сейчас — маскарад».

За дверью пахло пылью, краской и теми самыми магнитофонами, которые, кажется, распространяют собственный запах — смесь металла, прогретой резины и радиоканонов. Коридор был узкий, линолеум вёл в сторону светлого прямоугольника — подсобки, где шум газа о тишину отдавался органным гулом.

— Если что, — шёпотом сказал Дмитрий, — я скажу, что ищу выключатель.

— Если что, — так же шёпотом сказала Марина, — я скажу, что ищу тебя. И найду там, где не надо.

Они заглянули в подсобку одновременно. На полках, аккуратно и ненавязчиво, как если бы порядок был условием свободы, стояли коробки: от магнитофонов, катушек, микрофонов. Директор, сняв пиджак, перетянутый в талии резинкой, как школьник, встал боком к двери и как раз пересчитывал что‑то в списке.

— У нас танцы, — сказал Дмитрий, шагнув вперёд так, словно он случайный посетитель, который ошибся дверью. — А вы — не танцуете.

Директор вздрогнул, повернувшись, его глаза действительно «ускользнули», как говорила Марина — но не от страха, а будто от привычки не смотреть в упор.

— Подсобка, — сказал он, возвращая себе голос. — Сюда нельзя.

— Мы ищем провод, — сказал Дмитрий. — Нам сказали, что здесь лежит красивый провод.

— Проводов много, — сухо ответил директор и сделал шаг к ним. — Вам какие?

— Красивые, — откликнулся Дмитрий и улыбнулся.

Марина, стоя полшага позади, почувствовала, как поднимается в ней знакомое раздражение — от его «игры», от попытки заговорить, если не звезду, то хотя бы лампочку.

«Держись. Он пробует почву. Если почва — болото, утянет нас обоих», — подумала она и чуть приподняла подбородок.

— Скажите, — ровно сказала Марина. — У вас в подсобке хранится что‑то из личной коллекции?

Директор остановился, словно наткнулся на невидимую верёвку.

— Это что за вопрос? — Спросил он. — Подсобка — имущество дома культуры.

— Нам сказали, — вмешался Дмитрий. — Что у вас есть магнитофоны, которые… э‑э… не числятся.

— Кто вам сказал? — Лицо директора вытянулось: не в страх, а в привычную обиду начальника, которого считают вором по должности.

— Танцпол, — сказал Дмитрий. — Танцпол много говорит, когда музыка громкая.

— Танцпол — паркет, — отрезал директор. — Он молчит. Убирайтесь.

— Мы в кружке, — без улыбки сказал Дмитрий. — Нам нельзя убираться, пока не научим паркет слушать.

Марина успела заметить на полке коробку из‑под «Юпитера‑202» и рядом — аккуратно перевязанные тесьмой катушки.

«Если это обмен — здесь есть следы», — мелькнуло.

Она достала блокнот — движение было чистым, выверенным, как у хирурга, протягивающего инструмент.

— Мы уйдём, — сказала она. — Но вы составьте опись. Сейчас. При нас. Чтобы нам больше не приходилось сюда заходить.

— А вы кто такие, — прищурился директор. — Чтобы я при вас опись составлял?

Дмитрий и Марина обменялись взглядом — коротким, как щелчок выключателя.

— Мы — пара, — сказал Дмитрий. — На танцах. И нам очень не нравится, когда музыка запинается, как сознание у нехороших людей.

— И мы — налогоплательщики, — добавила Марина так, чтобы слово прозвучало как диагноз. — Которые знают разницу между описью и опиской.

Директор сжал губы. На секунду портрет Брежнева на дальней стене — его виднелось через чуть приоткрытую дверцу — будто поморгал.

«Вот и фантастика, — подумала Марина. — Генсек наблюдает и считает катушки».

— Я сейчас занят, — сказал директор и перевёл блокнот с руки на руку, словно это была тяжёлая гиря. — Завтра приходите.

— Завтра музыка будет другая, — покачал головой Дмитрий. — А мы танцуем только сегодня.

Сзади послышались шаги. В проёме возникла тётя Маша, прижимая к груди журнал — как будто собиралась читать стихи, но передумала и решила зачитывать приговор.

— Я надеюсь, вы тут не устраиваете ревизию без комиссии? — Спросила она таким голосом, от которого даже шурупы в полке собирались в очередь на отчёт.

— Мы собираемся, — сказал Дмитрий. — Но ждём вас, как человека с опытом.

— У меня опыта на три мира хватит, — сказала тётя Маша. — И в каждом мире устав один: подсобка — не танцпол.

Марина шагнула вперёд.

— Маша, — ровно произнесла она. — Вы сказали про магнитофоны. Мы же не хотим скандала. Составим опись — и разойдёмся.

Тётя Маша прищурилась, переводя взгляд с Марины на директора. Тот стоял, как ученик у доски, и, казалось, готов был объяснить про борьбу за урожай, лишь бы не про катушки.

— Ладно, — сказала она. — Опись — так опись. Но без ваших… заводских острот.

Дмитрий вздохнул театрально, но сдержанно.

«Ура. Комиссия из двоих и журнал, который толще моей биографии», — подумал он.

Они втроём подошли к полке. Марина открыла блокнот, и почерк её снова стал кирпичной кладкой, надёжной и не склонной к фантазиям. Директор снял с полки первую коробку, тётя Маша в ответ произнесла номер, как диктор считывает название поезда.

— Юпитер‑202. Один, — сказала она.

— Юпитер‑202. Один, — повторила Марина, и карандаш чиркнул по бумаге.

— Лоток катушек. Три, — сказала тётя Маша.

— Три, — кивнула Марина.

Дмитрий скользнул взглядом к дальнему углу, где надорванная коробка была перевязана верёвкой не из инвентаря, а домашней — терпкая, с запахом кухни. Внутри мелькнуло что‑то тёмное, глянцевое.

— А это? — Спросил он слишком спокойно.

Директор чуть заметно вздрогнул.

— Это не отсюда, — поспешно сказал он. — Это… принесённое.

— Куда — унесённое? — Полюбопытствовал Дмитрий. — По какому адресу?

— По адресу… — начал был директор, но тётя Маша кашлянула так, что воздух сжался в комок.

— По адресу — в комиссию, — сказала она. — Не ершитесь.

Марина уже записывала — не слова директора, а то, как они ломались.

«Речь без опоры. Потаённое „принесённое“. Связка с Виктором возможна, но не прямая. Директор — не бармен, он дворецкий. А дворецкий знает всё, но не делает».

Снова из зала донёсся Магомаев, теперь уже из дальнего конца «вечности», и на секунду всем показалось, что время растянулось так, что можно между