каждая буква, как маленький кирпичик, становилась частью крепкой стены: «Танцы — Виктор — обмен — кружок». На краю стола лежали магнитофонные кассеты «Boney M» — свидетельство, что у этой тихой комнаты есть своя теневая жизнь, где под ритм «Rasputin» можно обдумывать самые серьёзные дела.

Дмитрий стоял у окна, опершись рукой о подоконник, и, как всегда, выглядел так, будто вот-вот соберётся прыгнуть вниз — не от отчаяния, а от скуки. Кепка сползала на глаза, он её поправлял резким движением, будто это был важный оперативный жест. За окном двор жил своей жизнью: ребятишки носились вокруг «Жигулей», один мальчишка пинал мяч в сторону мусорных баков, а у багажника синей «копейки» мужчина в майке третий раз открывал крышку и, как будто в первый, заглядывал внутрь.

«Если этот Виктор такой, как мне его описали, — думал Дмитрий, — его можно расколоть за пять минут. Главное — зайти с нужной шутки. Шутка должна обезоружить, но не слишком. Как в тот раз с завскладом, который признался в недостаче, смеясь. Правда, Марина тогда неделю не разговаривала».

— Мы идём на танцы за информацией, а не за твоими танцами, — произнесла Марина, не поднимая головы.

— Мой шарм раскроет дело, а твой блокнот — нет, — сказал Дмитрий и слегка прищурился, изображая человека, который знает, как устроен мир.

— Моему блокуноту не надо раскрываться, — сухо заметила Марина. — Он фиксирует факты. А твой шарм, Дмитрий, — это набор импровизаций, которые мы потом разгребаем неделями.

Дмитрий ухмыльнулся, но взгляд его невольно скользнул к столу, на коробку с вещдоками. Он знал, что за этой коробкой — недели работы, и что Марина бережёт её, как ребёнка.

В этот момент в разговор вошла баба Нюра. Она стояла у стола, прижимая к боку банку с компотом, словно это была награда за храбрость. Красный платок был завязан так туго, что казалось, он держит её в собранном состоянии.

— А вы в кружок запишитесь. Танцевальный, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Там никто не спрашивает, зачем пришли. А Виктор любит партнёрок с хорошей осанкой. Марина, у тебя осанка есть, а Дмитрий… ты хоть спину выпрями, а то подумают, что больной.

— Я на танцах, Анна Петровна, — торжественно заявил Дмитрий. — Как Штирлиц в берлинской гостинице. Все думают, что отдыхаю, а я работаю.

— Штирлиц хотя бы галстук носил, — отрезала Марина, поднимаясь из-за стола.

Радио сообщило, что в Минске завершена реконструкция Дома культуры машиностроителей. Эта деталь прозвучала почти как знак судьбы. Дмитрий и Марина обменялись взглядами — «Ну вот, началось».

Баба Нюра продолжала:

— А вы там на танцах не спешите. У них свой порядок. Сначала объявляют «медленный», потом «быстрый», а потом перерыв. Вот в перерыве и подлавливайте. А то попадёте в танец, и кто-то вас закружит — и всё, план пропал.

Марина поправила платок, взяла блокнот, аккуратно сунула его в сумку.

— Мы идём за делом. И никаких твоих шуточек для разрядки обстановки.

— Конечно, — сказал Дмитрий, уже обдумывая, какую именно шутку скажет первой.

Они вышли, оставив телевизор «Рекорд» в углу. Экран его был тёмный, но корпус оставался тёплым — словно он подслушивал весь разговор и собирался вечером выдать его в вечерних новостях.

Дом культуры встретил их запахом нафталина и дешёвого одеколона так густо, будто в углах зрительного зала кто-то распылял их дозатором, пока вахтёрша дремала на стуле. Потёртый паркет, отполированный тысячами шагов, отражал тусклый свет люстр, и в этих бликах пары скользили под «Синюю вечность» Муслима Магомаева, будто танцевали не в зале, а внутри старой пластинки, которая сейчас отыграет свою сторону и вдруг остановится, оставив всех в неловкой тишине. На стене висел портрет Брежнева — не строгий, а скорее задумчивый, как будто Генеральный секретарь размышлял, почему у некоторых танцоров одни и те же шаги на все случаи жизни.

Марина и Дмитрий втиснулись в поток входящих, держась за руки чуть крепче, чем требует роль пары. Марина — в платье с огромными плечами, словно она была не женщиной, а переносной трибуной, откуда удобно объявлять замечания; Дмитрий — в пиджаке с широкими лацканами и кепке, которую он поправлял с регулярностью метронома, уверяя себя, что делает это естественно.

«Суть маскировки — слиться с окружающей средой. Вот только как сливаться с гирляндой из цветной бумаги?», — подумала Марина, скользя взглядом по толпе и подсчитывая, сколько глаз смотрят слишком пристально.

У стола у входа, как таможенник на границе с миром приличий, сидела тётя Маша — активистка внушительного роста и ещё более внушительной уверенности. На ней было цветастое платье, будто куст шиповника решил подавать списки. На столе лежал толстенный журнал — не просто тетрадь, а летопись вечерних танцев, где каждой фамилии предстояло навечно стать примечанием к ползущему времени.

— Фамилии? — Спросила тётя Маша, не поднимая глаз, и так чётко выгнула бровь, что у Дмитрия родилась мысль: этой бровью можно резать стекло.

— Савельевы, — быстро сказала Марина, пока Дмитрий расправлял лацканы. — Запишите: кружок… э-э… танцевальный.

— У нас другой не водится, — сказала тётя Маша и наконец подняла взгляд. — А что это он в кепке? У нас тут культурный очаг, а не стадион «Динамо».

— Снимаю, — мягко сказал Дмитрий и снял кепку с таким достоинством, будто извлёк из неё голубя. — Простите, профессиональная привычка… прятать… э-э… лысину.

— У вас прекрасные волосы, гражданин, — строго сказала тётя Маша. — Но я всё равно записала: опоздал на вальс.

«Опозданием на вальс измеряется моральная распущенность населения», — отметила Марина и кивнула, будто соглашаясь с какой-то государственной директивой.

Магнитофон на сцене шипел и тянул за собой бархатный голос Магомаева, пары вальсировали плотными кругами, и каждый шаг отзывался глухим эхом — как пломба в старом зубе, о которой лучше не думать. Дмитрий, выждав паузу, наклонился к Марине, и их связка вдруг напоминала сценических актёров, которым поручили сыграть любовь в условиях крайней экономии декораций.

— Танцуем? — Шёпотом спросил он, и в этом шёпоте звякнуло его вечное, чуть самодовольное бодрячество.

— Наблюдаем, — так же тихо сказала Марина, расправляя плечи «трибуны». — Сначала уши, потом ноги.

Дмитрий саркастически качнул подбородком.

«Уши у меня тоже танцуют», — подумал он, но вслух сказал:

— Пойдём, а то сольёмся не с окружением, а с дверью. И будет запись: