Дмитрий кивнул, но внутри у него уже рождался план, как превратить «вдвое осторожнее» в «вдвое быстрее».

Ночь в комнате бабы Нюры стояла такая густая, что даже воздух казался вываренным в нафталине. За окном двор замер — ни одного голоса, ни одного хлопка дверью «Жигулей». Радио на тумбочке молчало, словно обиделось на весь мир. Лунный свет, пробиваясь через занавеску с цветами, ложился полосой на ковёр с оленями, и казалось, что олень теперь смотрит не в окно, а прямо на Марину, в упор.

Марина сидела за столом, не раздеваясь, в том же платье с широкими плечами, что и на танцах. Платок сполз на локоть, но она не поправляла его. Сумочка лежала рядом, но блокнот — на столе, в её руках. Она сжимала его так, что уголки страниц начали загибаться.

«Мы пришли в семьдесят девятый ради одного дела, а теперь у нас в углу стоит… это».

В углу, рядом с ковром, «Рекорд» вспыхнул, будто кто-то включил его пультом, хотя пультов тогда, по официальной версии, ещё не существовало. Экран дрогнул, прошелестел серым снегом, и вдруг — резкое, чёткое изображение: зал суда. Длинный стол, флаги, стук молотка. Она и Дмитрий — в 2025 году. Она — в строгом костюме, сдержанная, но глаза — острые, как лезвие. Он — в мятой рубашке, с усталым лицом, спорит, склоняясь вперёд. И голос судьи, глухой, но знакомый до боли: «Развод удовлетворить».

Дмитрий, стоявший у окна, вскинул голову.

— Это что, хроника будущего? — Он подошёл ближе, поправляя кепку. Улыбка появилась по привычке, но быстро увяла. — Ого… монтаж так себе, актёры ничего.

— Это не актёры, — тихо сказала Марина, не отрываясь от экрана. — Это мы.

— Ну… так и есть, — пожал плечами он, словно признавал, что дождь мокрый. — Зато вживую не смотрели, теперь хоть оценим со стороны.

Марина перевела на него взгляд, и он понял, что шутка провалилась.

— Он показывает нашу ссору, — сказала она медленно, как приговор. — Это не просто ящик, Дмитрий.

— Это, может, наш билет домой, — оживился он. — Типа научная фантастика. Включил «Рекорд» — и хоп! — назад в будущее. Или вперёд из прошлого.

— Ты ещё скажи — давай спросим у него, что будет дальше, — она сжала блокнот сильнее. — Я не хочу, чтобы он показывал то, что…

— Что мы уже пережили? — Перебил Дмитрий, глядя на экран, где их прошлое — или будущее — спорило всё громче. — Может, он хочет, чтобы мы помирились.

Марина горько усмехнулась:

— Телевизор в роли семейного психолога. Ещё скажи, что он возьмёт за это по тарифу «Останкино».

На экране судья что-то говорил, но звук шёл с помехами. Дмитрий сделал шаг вперёд, как будто мог поймать слова рукой.

— Видишь? — Он ткнул пальцем в экран. — Мы стоим, как сейчас: ты с блокнотом, я в пиджаке. Только седые оба.

Марина кивнула, но не от экрана оторваться, а потому что заметила — статичная картинка слегка дрожала, как в момент сильных эмоций.

— Он связан с нами, — сказала она. — С нашими… — она замялась, — …разговорами.

— Ссорами, — поправил Дмитрий, не глядя на неё. — Может, он включается, когда мы… перегреваемся.

— Тогда он будет работать круглосуточно, — сухо сказала она, делая пометку в блокноте.

«Телевизор реагирует на конфликт. Возможная связь с делом».

Экран вдруг мигнул и показал что-то другое: коридор дома культуры, дверца подсобки, силуэт директора. Всё без движения, как фото, но слишком узнаваемо.

— Завтра, — сказала Марина. — Проверим подсобку. Сначала тихо, как я говорила.

— Или быстро, как я говорю, — тут же ответил Дмитрий. — У нас теперь есть… источник информации.

— У нас теперь есть ещё одна причина держаться подальше от милиционера Сергея, — отрезала Марина. — Если он узнает про это…

Дмитрий пожал плечами, но в глазах мелькнула тень — он тоже представил, что будет, если Сергей увидит «Рекорд» в режиме «2025».

Они оба замолчали, слушая, как телевизор тихо жужжит. Экран снова зашумел, вернулся серый снег. Дмитрий подошёл, щёлкнул кнопку — щёлк, тишина, темнота.

— Ладно, — сказал он. — Спим.

Марина не двинулась с места.

— Ты понимаешь, что он только что сказал нам, куда идти?

— Понимаю, — кивнул Дмитрий. — Но спать всё равно надо. Даже если телевизор уже знает развязку.

Она медленно закрыла блокнот, и в этот момент ей показалось — в стекле экрана мелькнула их тень, но не в этой комнате, а в каком-то другом времени.

Глава 12: Компот и лозунги

Комната в квартире Анны Петровны, известной в радиусе пяти подъездов как «баба Нюра», пахла нафталином, как музейный фонд после ЧП, и компотом из сухофруктов — густым, липким ароматом, который цеплялся к носу, как клей «Момент».

В углу темнел экран телевизора «Рекорд» — отключённый, но подозрительно тёплый, как будто ночью его кто-то допрашивал. Рядом стояла коробка с вещдоками — облезлая, потрёпанная, и совершенно неуместная в обстановке, где преступлением считался недосол в супе.

На столе — обряд жертвоприношения здоровью: баночка компота, стаканы с мутным содержимым, подозрительно похожим на результат промывки чайника, и бутерброды — чёрный хлеб, докторская колбаса, нарезанная с хирургической точностью, будто готовилась не к завтраку, а к вскрытию.

Радиоприёмник «ВЭФ» шипел бодро, как комсомолец на отчёте, и передавал новости о трудовых победах страны, будто в этой комнате от этих побед был хоть какой-то толк.

— Ешьте, ешьте, докторская по талонам, а я достала, — баба Нюра разливала компот, будто мессу, глядя на своих квартирантов с хозяйственным восторгом, — Ешьте, миленькие, вам ведь силы понадобятся — социализм, он не сам себя строит.

Марина сидела, будто припаянная к скрипучему стулу. Платок сползал с головы, как надежда с её лица. Она смотрела на бутерброд с выражением, с которым следовало бы смотреть на биоматериал в микроскопе.

— Это... — протянула она, отщипнув крошечный уголок хлеба, — Это не завтрак. Это стратегический резерв гражданской обороны.

— Ты просто не ценишь классику, — Дмитрий отпил компота и ухмыльнулся. Кепка съехала набок, галстук душил его хуже, чем осознание, что дело-то глухое. — Это вкус эпохи. И компот у неё — как у моей бабушки.