«Ну конечно. Тебе бы ещё сигареты "Космос" под этот натюрморт — и можно открывать музей абсурда», — подумала Марина, записывая в блокнот: «8:04 — завтрак. Колбаса. Возможно, преступление».

Баба Нюра хлопнула по столу половником, откуда он взялся — неизвестно, но выглядело устрашающе.

— А ты не нос, Маришенька, — сказала она с оттенком педагогической угрозы. — Вон, Дмитрий Сергеевич ест — и ничего! Красавец, умница, сытенький! — Она подмигнула. — Я бы за такого и в очередь в гастрономе встала.

Марина замерла.

«Сытенький... красавец...», — как будто мир внезапно сдвинулся, и она очутилась в дешёвом романе из киоска «Союзпечать».

— Спасибо, Анна Петровна, — покраснел Дмитрий, уткнувшись в бутерброд, — Но я уже женат.

— Тааакое дело — не преграда, — весело отрезала баба Нюра, наливая компот с широтой, достойной министерства заготовок. — Сейчас любовь, завтра — политика. Всё в мире переменчиво, а докторская — вечна!

Марина шумно вздохнула.

— Нам бы, Анна Петровна, не о любви, а о расписании. В девять — встреча на овощебазе. Потом — допрос водителя. Потом — обед. Если, конечно, выживем.

— Да вы и так не худенькие! — Весело отмахнулась баба Нюра. — Вам ещё впрок, а не в убыль.

Дмитрий хихикнул.

— У тебя на лице написано: «спаси и сохрани». Улыбнись хоть раз, а то люди подумают, что я тебя украл из налоговой.

Марина щёлкнула блокнотом.

— Я бы предпочла, чтобы ты украл отсюда чай. Этот компот действует как сыворотка правды — я вот уже почти призналась себе, что скучаю по банке "Несквика".

В этот момент из окна донёсся рёв двигателя, детский визг и скрип качелей, словно двор решил проиллюстрировать курс по ностальгии.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, кстати, молодец, — сказала баба Нюра, — вчера, как ушли, так соседка Зина говорила: «Ох, какой в нём типаж — сразу видно, следак».

— Я тоже это заметила, — буркнула Марина. — Особенно когда он пытался взломать замок заколкой. Типаж, ага. Из архива дела №38.

— Это была реконструкция. Научная, — Дмитрий поправил кепку. — Я вообще-то, между прочим, чай достал. По блату. С бергамотом. И с риском для жизни — продавщица рычала, как медведь в диете.

Марина закатила глаза.

— Если нас с тобой и не убьют, то точно отравим друг друга. А пока... — она взяла бутерброд и откусила. Медленно, как будто решалась на сделку с совестью. — Хм. Он... жуется. Это уже успех.

— Видишь? Советская пища — не убивает, а воспитывает.

— Воспитывает рефлекс отвращения, — буркнула она, делая пометку в блокноте: «8:09. Пищевое перемирие. Дмитрий улыбается. Внимание: фальшь».

За окном крякнул клаксон. Где-то в квартире чихнул сосед. В радио зашипела очередная победа народного хозяйства.

Баба Нюра повернулась к плите.

— Сейчас оладушки дожарю — с кабачками! А на обед сделаем заливную рыбу — вкусно, как на похоронах Брежнева.

Марина побледнела.

— Нам в девять выезжать. Если заливную — только в багажнике.

Дмитрий поставил стакан, встал, хлопнул себя по пиджаку и с заговорщицким видом посмотрел на Марину.

— Готова к допросу?

— Да, — мрачно ответила она. — Только сначала допросим себя — зачем мы согласились на это задание.

Он подмигнул.

— Ты любишь экзотику.

— Я люблю тишину и кондиционеры. Но с тобой получаю компот и ковёр с оленями. Спасибо, судьба.

Баба Нюра уже накладывала оладьи на тарелку, радуясь как ребёнок на демонстрации.

И комната, выцветшая от времени, полная запахов, звуков и остатков эпохи, будто затаила дыхание. Завтрак закончился. А советская действительность только начиналась.

Утро тянулось по улицам, как густой кисель из компота, налитого ещё бабой Нюрой. Воздух был пропитан сыростью асфальта, бензиновыми выхлопами и чем-то неуловимо официозным — как будто кто-то где-то открыл планёрку прямо в атмосфере.

На стене дома, облупленного временем и дождями, висел плакат, свежий, как новенькая пара кирзовых сапог: огромная надпись «ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ!» и пара гигантских персонажей — рабочий и колхозница, сияющие оптимизмом и гелием. Лица у них были такие, будто они вот-вот сдадут план пятилетки досрочно и станцуют твист на крыше Мосгорисполкома.

Марина остановилась.

— Ты это видишь? — Процедила она, сжимая авоську, в которой среди клубков шали и сменных носков лежала коробка с вещдоками, завернутая в газету «Правда». — Это не пропаганда. Это уже гипноз с элементами шантажа.

— Вижу. Круто, да? — Дмитрий прищурился, поправляя кепку. Его пиджак начал вбирать в себя московскую пыль как губка — и в этом был особый шарм эпохи: одежда никогда не выглядела новой, даже если ты её только что снял с чужого плеча. — Настоящий арт-объект. Ну посмотри, какие шрифты! Какие цвета!

— Какие бредни, — огрызнулась Марина. Платок, сползший с головы, болтался на шее, как петля недовольства. — Успехи пятилетки, говоришь? Это где туалетная бумага без очереди? Или, может, лампочка в подъезде, которая светит дольше недели?

Они продолжили идти по тротуару, выщербленному временем, сапогами и воспоминаниями. Мимо проехал «Жигуль» с багажником, закреплённым проволокой, будто тащил в нём государственную тайну. Следом прошаркал «Москвич», скрипя, как идеология, забытая на ночь в холодильнике.

На лавочке у подъезда сидели бабушки — консилиум в платках. Три штуки, как из притчи: одна глуховата, вторая говорлива, третья подозрительна. В руках у одной — авоська с укропом, у другой — вязание, у третьей — неизменная «Правда», аккуратно сложенная в треугольник, как фронтовое письмо.

— Вот я тебе говорю, Клав, он таки справился, — сказала одна. — За год! Сдал норму на три плана! Не мужик, а ударник!

— А как же! — Подхватила другая. — А ты видела, какие у него сапоги? Блестят! Не то что у моего…

Третья, прищурившись, уставилась на проходящих Марину и Дмитрия.

— А эти кто такие? Не местные, что ли? Смотри, у неё авоська — как у заезжих. И платок повязан не по-нашему.

— Расслабься, тут всё будет круто, товарищи! — Бодро воскликнул Дмитрий, улыбаясь бабушкам, как продавец холодильников на районной ярмарке.

Марина едва не споткнулась об выбоину.

— Ты с ума сошёл?! — Прошипела она сквозь зубы. — «Круто», Дим. В семьдесят девятом. Ты ещё скажи «позитивненько».

Бабушки замерли. Переглянулись. «Правда» сдвинулась на коленях, как штандарт тревоги.

— А у нас так не говорят… — протянула подозрительная. — Это откуда ж