мёл. — А вчера трое тоже были. Сказали, что будут проверять крышу. А потом банку сгущёнки с подоконника украли. Я не верю теперь. Ни в крышу, ни в активистов.

Дмитрий прищурился. Он заметил, что из кармана комбинезона Петра торчит клочок бумаги. На нём — цифры: 2-4-6.

«Код. Это может быть код, — промелькнуло у него в голове. — Подсобка. Заперта. Код. Подозреваемый. Дворник — классика жанра».

— Послушай, Пётр Иванович, — Дмитрий приблизился, — давай по-простому. Где ты прячешь магнитофоны?

Пауза.

Марина застыла, как статуя рациональности, забывшая, как дышать.

— Чего?! — Пётр Иванович выпрямился, как знамя на ветру. — Какие ещё магнито...

— Не надо юлить! — Торжественно объявил Дмитрий. — Мы знаем про подсобку. Про тётю Машу. Про завмага Виктора и его пакеты. Цифры у тебя на бумажке. Сознавайся!

— Это номера! — Взвизгнул Пётр. — Билетов! На концерт хора ветеранов! Мне тётя Рая вручила — «держи, Петь, только не потеряй!» А ты… магнитофоны!

Он отступил, метлой выставив перед собой, как древнее копьё.

— Все воруют, а я мети! Всю жизнь мету! А мне опять — «допрос, магнитофоны»! Да я в подсобку лет пятнадцать не заглядывал! Там паук живёт! Старый, как Брежнев! У него, может, и паспорт есть!

С этими словами Пётр Иванович развернулся и ушёл, всё ещё бормоча:

— Сначала с крышами, теперь с магнитофонами… завклуба надо в дурку, а не меня допрашивать…

Тишина повисла в воздухе, как плотный шарик из крахмала.

Марина повернулась к Дмитрию. Медленно. С достоинством. И с лицом, полным предстоящей мести.

— Ты. Опять. Поверил слухам. Вместо фактов.

— Он вёл себя подозрительно! — Дмитрий разводил руками. — И цифры были! Цифры! Это не просто так!

— У тебя на носу прыщ — это тоже не просто так, но я же не объявляю его диверсантом.

Он опустил голову.

— Я хотел как лучше. Методично. По интуиции.

— У тебя интуиция — это как советский цирк: громко, непонятно, и все клоуны.

Она достала блокнот, сделала резкую пометку.

— 12:18. Пётр Иванович — не причастен. Дмитрий — снова импровизировал. Рекомендация: изолировать Дмитрия от всех подозреваемых и предметов, похожих на улики.

— Может, это была ложная улика, ведущая к настоящей? — Попытался он.

— Ложная улика ведёт к ложному допросу, а ложный допрос — к реальной милиции.

Они стояли у запертой подсобки. Брежнев с портрета смотрел на них с выражением: «Это уже не моё дело».

— Ладно, — вздохнула Марина, — найдём завмага. У него ключ. И реальная ответственность. Без ворчания и метлы.

— А Пётр…

— Пётр пошёл пить валерьянку. Из ведра. По твоей вине.

Они двинулись дальше по коридору, где пахло гримом, тряпками и старой культурой. Дворник остался позади. С ложной уликой.

Сквозняк шевельнул афишу на стене — «Вечер баяна с заслуженной Людмилой П.» — будто сама Людмила П. негодующе подслушивала их разговор. Пыль взвилась в воздухе, кружа между лучами света, пробивающимися сквозь мутные окна. Всё здесь дышало заброшенной торжественностью: пол скрипел, как если бы знал слишком много, а портрет Брежнева над дверью нависал с видом уставшего от всего надзирателя.

Марина стояла, прижавшись к колонне, держа авоську с коробкой вещдоков так, будто в ней был реактор. Её глаза метали острые, концентрированные молнии в сторону Дмитрия, который, в свою очередь, гордо склонялся над маленьким клочком бумаги.

— Цифры, Марина. Это знак, — возбуждённо прошептал он, развернув записку. — Два. Четыре. Шесть. Не просто цифры — последовательность. Код. Пароль. Возможно, адрес ячеек.

— Возможно — номера мест в ряду. Или размеры панталон, — отрезала она. — Отпусти ты уже эту записку, как комсомолец — мечту о вольной рыночной экономике.

— Ты всегда всё портишь своими бумажками, — пробурчал он, отодвигаясь на шаг, будто дистанция могла уберечь от её язвительности. — Ты не видишь интуиции. А я вижу. Я чувствую. Это...

— Это билет на хор ветеранов! — Марина шагнула к нему, её платок слетел с головы и повис на плече, как знамя здравого смысла. — И ты устроил допрос невиновному человеку. Перед портретом Брежнева. Под скрип метлы. Как ты вообще жив остался?

— Да потому что работаю сердцем, — буркнул он. — И чутьём. А оно меня ещё ни разу не подводило.

— Твоё чутьё вчера уверяло, что докторская из гастронома — настоящая. Мы оба знаем, чем это закончилось.

Он хотел ответить, но в этот момент из коридора донёсся знакомый голос — ворчливый, обиженный, и всё ещё чуть влажный от душевной травмы.

— Метут тут, понимаешь, а они допрашивают… Ни тебе трудовой доблести, ни благодарности…

Пётр Иванович. С метлой.

Дмитрий напрягся, как ученик, завидевший преподавателя физики у школьного забора. Но Пётр, похоже, говорил не к ним, а к воздуху, стенам, афишам и, возможно, духу Людмилы П.

— Я ему говорю, Виктор, ты не таскай ящики ночью! Люди ж видят! А он — «да ну тебя, Петь, иди меть». А теперь, значит, я крайний.

Марина замерла. Глаза сузились, как калькулятор, учуявший недостачу.

— Что он сейчас сказал? — Прошептала она.

— Что ты — всё портишь? — Невинно переспросил Дмитрий.

— До этого, гений. Он видел Виктора. С ящиками. Ночью. У дома культуры.

Они переглянулись. Пыль кружилась в воздухе, и Брежнев с портрета, казалось, впервые за долгое время одобрительно кивнул.

— Ну вот! — Дмитрий расправил плечи. — Я был прав! Видишь, видишь! Мы на следе!

— Нет, — Марина достала блокнот и начала писать. — Это он был прав. Пётр. А ты — снова стрелял в молоко. С запиской. С метлой. С позором.

Она поднесла блокнот к глазам.

— 12:33. Пётр упоминает ночные действия Виктора с ящиками. Подтверждение подозрений. Виктор — ключевая фигура.

— И записка? — Не сдавался Дмитрий, размахивая ею. — Всё равно не улика?

— Она — доказательство того, что тебе нельзя доверять даже объявление в подъезде.

— Но ведь…

— Никаких «но». Следующий раз ты допрашиваешь только мух на подоконнике. Их хотя бы не жалко.

Пётр, тем временем, исчез за углом, продолжая ворчать:

— Магнитофоны ему… Да я граммофон последний раз в сорок девятом видел…

Марина вернула платок на голову, подтянула авоську.

— Ладно. Двигаемся дальше. Теперь у нас настоящая зацепка. Не мифическая бумажка. Не паранойя. Виктор. Завмаг. Ящики. Подсобка. Ночь. Всё