— Тогда сразу расстрел. Без очереди.

Они свернули за угол, оставив бабушек и плакат позади. Москва-1979 снова обволакивала их своим ритуальным парадом из лозунгов, разговоров про сельдь и гудков «Жигулей».

Они были в игре. Но теперь знали главное: с бабушками не шутят. И маскировка — это не просто кепка и пиджак. Это целая идеология. И, желательно, без слов «круто».

В углу двора, между стеной с облупившейся краской и металлической решёткой, за которой когда-то, возможно, сушили ковры, притаились Марина и Дмитрий. Солнце било прямо в глаза, отражаясь от ядовито-жёлтых букв на плакате: «ДАЁШЬ ПЯТИЛЕТКУ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА!» — как будто само время кричало им в лицо: «Вы не отсюда».

Скошенная трава под ногами хрустела, как сухие нервы. Где-то вдалеке взвизгнули тормоза «Жигулей», и чей-то мальчишеский голос радостно закричал: «Попал в центр!» Возможно, в цель попала бутылка. Или эпоха.

Марина стояла, вцепившись в авоську с коробкой, как в спасательный круг. Платок окончательно сполз и повис на плече, как белый флаг.

— Ты это видел? — Её голос был низким, срывающимся, словно плёнка на катушке магнитофона. — Они нас чуть не раскусили. Одна ещё глазом щёлкнула, как будто сканирует.

— Это просто возраст, Марин, — Дмитрий пытался выглядеть непринуждённо, но галстук был криво завязан, а кепка съехала на ухо. Он выглядел как человек, который хотел бы быть шпионом, но по ошибке попал на утренник. — Они всегда так щёлкают. Это не подозрение, это кальций.

— Кальций? — Марина повернулась к нему резко, авоська хлюпнула вещдоками. — Ты шутишь сейчас? Здесь, в этом дворе, полном пенсионерского гнева и идеологической тоски, ты шутишь?

— Ну не кричи, — он озирался. — Ты так громко, что сейчас вылетит участковый с сачком и спросит, почему у тебя на шее вместо жетона — платок.

— Это не платок, это остатки моего терпения! — Она сунула авоську под мышку, схватила его за лацкан и прошипела. — Мы — в 1979 году, Дима. Не в клубе, не на съёмках ретро-фильма. Здесь всё настоящее. Даже эти... лозунги. Даже бабушки. А ты, с твоим «круто» и «всё будет норм», как всплывшая шутка с глубины.

Он вскинул брови, пытаясь сохранить достоинство.

— Я просто… вживаюсь. Это актёрский метод. Вольюсь в эпоху, смешаюсь с местными, узнаю, где что, кто с кем, кто против кого.

— Ты уже влился! По самую кепку! — Марина покачала головой. — Только не в эпоху, а в подозрение. Они тебя запомнили. С твоим пиджаком, шутками и импортным выражением лица.

— Зато я уже достал чай, между прочим, — гордо сказал он, приподняв подбородок. — С бергамотом. По блату. Через тётю Веру из мясного. А ты что? Ходишь, морщишься, записываешь и пилишь меня, как пилорама по дереву.

— Потому что ты ведёшь себя, как... как турист с желанием быть арестованным! — Она прищурилась. — А у нас, между прочим, расследование. Тут не до чаёв.

— А что мне, по-твоему, делать? Ходить в позе штатного обывателя, вздыхать о картошке и плакать при слове «Брежнев»? — Дмитрий развёл руками. — Я просто пытаюсь... не сойти с ума.

Марина шагнула к нему ближе. Запах её духов, когда-то купленных в дьюти-фри, теперь смешивался с советским воздухом и бензином, выдавая сразу два века.

— Ты не сойдёшь с ума, Дима. Но можешь легко свести с ума меня. И если нас с тобой выведут в наряд и заставят копать картошку за то, что ты ляпнул слово «кайф», — я откопаю лопату и закопаю тебя первым.

Он отступил на шаг, подняв руки.

— Ладно, всё, прости. — Его голос стал мягче. — Я просто… Ты не представляешь, как это странно — ходить по улицам, где ты вроде был когда-то, но всё как будто игрушечное. И реальное одновременно. Это как во сне.

— А для меня это как в отчёте, — её голос дрогнул, но не сдался. — Только без бюджета. С одними рисками. Я не хочу, чтобы нам пришлось объяснять, почему у нас в коробке вещдоки, а в паспортах — пусто.

Он кивнул.

— Хорошо. Больше никакого «круто». Никаких бабушек. Только дело.

Она прищурилась.

— И ни слова про чай с бергамотом. Иначе я скажу, что ты сотрудничаешь с ЦРУ через органолептический контакт.

Он усмехнулся.

— Звучит, как диагноз.

— Звучит, как приговор.

На мгновение между ними повисла тишина. Где-то рядом прокряхтел мотор, в окне мелькнул пионер с флажком. Плакат с рабочим и колхозницей светился в утреннем свете, как обложка к пропагандистской сказке.

Марина поправила платок, подтянула авоську и вздохнула.

— Всё. Вперёд. Нам ещё на овощебазу. Надеюсь, ты не будешь там рассказывать про ананасы и кешью.

— Только если они будут в наличии, — тихо сказал он.

— Не испытывай судьбу, Савельев.

Они вышли из укромного угла. Снова растворились в дворе. Но уже не так легко. Уже с трещиной. Ссора не утихла — она спряталась. Как комсомольский лозунг в школьной тетради — написан, забыт, но готов снова выскочить при первой проверке.

Глава 13: Ложный след дворника

Комната у бабы Нюры будто выдохлась после ночи. В воздухе стоял плотный, тяжёлый запах нафталина, прокисшего компота и недоверия к реальности. Сквозь выцветшие обои с мелкими цветочками просвечивала эпоха. Ковёр с оленями на стене, казалось, подслушивал, а «Рекорд» в углу был не просто телевизором, а хранителем тайн, который ещё вчера молчал, но сегодня, вероятно, знал слишком много.

На деревянном столе стояла коробка — вещдоки. Среди прочего — кассеты с надписями «Boney M» (аккуратно подписано карандашом: «Лиза. 2-й подъезд. Не терять!») и небольшой блокнот, на котором отпечатались ногти Марины — от напряжения.

Марина сидела прямо, как лектор на партсобрании, но взгляд её бегал по странице. Платок на голове сполз, напоминая ленточку на пионерском барабане после субботника.

— Итак, — сказала она, проговаривая план больше для себя, чем для кого-то. — Вход в дом культуры — 10:45. Объект: подсобка. Цель — подтвердить наличие магнитофонов. Под прикрытием: я — методист по культурно-массовой работе. Ты — техник. Без импровизаций. Без импровизаций, Дмитрий.

Дмитрий стоял у окна, опершись локтем о подоконник. Его взгляд скользил по двору, где гудели «Жигули», визжали дети и бабушка с первого этажа гоняла голубей как врагов народа. Он