«В 2025‑м мы под это танцевали, — пронеслось в Марине. — Тогда казалось — вечность у нас в руках. Сейчас — у кого?».

Опись шла медленно; директор нервно вытирал ладони о пиджак, будто стирал невидимую муку, тётя Маша диктовала номера, как будто распределяла роли в любительском спектакле. Дмитрий ловил паузы и в эти паузы вставлял реплики, маленькие крючки для правды.

— А Виктор — часто заглядывает? — Небрежно спросил он в промежутке между коробкой и катушками.

Директор молчал. Тётя Маша ответила — слишком быстро, чтобы это было просто привычкой говорить:

— Виктор у нас — помощник по снабжению. Он помогает. По‑разному.

Марина запасла это слово: «по‑разному» — не характеристика, а ширма. За ней удобно прятать всё, что неловко и прибыльно.

— Вечер длинный, — произнёс Дмитрий. — Танцы — тоже. Мы ещё вернёмся.

— Вы уже вернулись туда, где не были, — буркнул директор, закрывая очередную коробку с осторожностью бухгалтера, прячущего чужой чек.

Когда они вышли обратно в коридор, музыка ударила по ним волной — тёплой, сладкой, с примесью пыли. Марина остановилась, прислонилась плечом к стене и закрыла блокнот, как закрывают крышку рояля после репетиции.

— Итак, — тихо сказала она. — Зацепка подтверждена: директор в курсе. Может быть, запасной ключ от схемы. Но не мотает нитки сам.

— Виктор — ниткоплёт, — откликнулся Дмитрий. — Его надо дернуть. Нежно, как ус за усача.

— Сначала — тётя Маша, — сказала Марина. — Её журнал — лучшее алиби для правды. Если в нём есть отметки на те вечера, когда сдавались коробки…

— …то мы на танцполе не танцевали зря, — закончил Дмитрий и накинул кепку обратно, как шлем.

Они двинулись к столу регистрации. Тётя Маша уже листала журнал, как геолог слои почвы. Марина наклонилась рядом, и оба уткнулись в столбцы дат и фамилий. Там, между «Клавдией П.» и «Семёном Н.», затесались аккуратные пометки карандашом: «Подс. — 3», «Приём — В.» — видимо, «Виктор».

«Вот они, танцы с цифрами», — подумала Марина, и сердце у неё дернулось сладко и больно — как в тот день в 2025‑м, где «Синяя вечность» звучала не из магнитофона, а из их уверенности.

— Мы возьмём выписку, — сухо сказала Марина. — И вернём журнал завтра же.

— Журнал не ходит по домам, — ответила тётя Маша, но уже мягче. — Журнал — как портрет. Он висит здесь.

— Тогда сфотографируем, — сказал Дмитрий, запоздало вспоминая, что фотографировать в этом зале можно только глазами. — То есть перепишем. Марина, карандаш к бою.

Они быстро переписали нужное — даты, значки, инициалы. Музыка снова перескочила, и Магомаев на этот раз будто подмигнул им из‑за сцены: мол, танцуете — молодцы, но не забывайте, ради чего пришли.

Милиционер Сергей появился у входа так тихо, будто его вынесло сквозняком вместе с запахом мокрых шинелей и канцелярских чернил. Серая форма с красными погонами сидела на нём так плотно, что казалось — если он вдохнёт глубже, пуговицы откроют уголовное дело. В левой руке — блокнот, в правой — карандаш, заточенный так остро, что им можно было не только писать, но и подковыривать показания. Он стоял, перегораживая проход, и щурил глаза на зал, как театральный критик на любительскую постановку.

Марина заметила его первой. Она замерла у колонны, прижавшись к холодному мрамору, и сжала сумочку так крепко, что замочек жалобно щёлкнул.

«Если он спросит документы — всё, конец. Наши легенды для кружка рассыплются, как сухари в походной сумке».

Платок снова сполз на плечо, но она не стала поправлять: любая лишняя деталь могла привлечь внимание.

Дмитрий стоял у танцпола и пытался сохранять вид человека, пришедшего на танцы по доброй воле. Он поправил кепку, но улыбка у него уже не была той лукавой ухмылкой — под взглядом Сергея она напоминала гримасу человека, которого застукали на месте преступления, хотя он всего лишь ел бутерброд.

«Я его обхитрю, как тогда в девяностом, — подумал Дмитрий, — только бы Марина не полезла со своими планами прямо сейчас».

Тётя Маша, ворча, прошла мимо и, не заметив их напряжения, ушла к группе женщин у буфета. За сценой магнитофон продолжал крутить «Синюю вечность», но теперь каждый такт казался отсчётом времени до их возможного ареста.

Сергей сделал несколько шагов, и его каблуки стукнули по паркете так громко, что пару на середине зала сбило с ритма. Он подошёл ближе и развернул блокнот.

— Кто такие? — Спросил он ровно, но в этой ровности слышалось: «Я уже знаю, кто вы, и мне это не нравится».

Марина вдохнула, выдохнула и шагнула чуть вперёд, хотя ноги были готовы сделать обратное.

— Мы… — начала она, но Дмитрий перехватил инициативу.

— Мы в кружке танцев, товарищ милиционер, — сказал он с широкой улыбкой. — За культуру!

— За культуру? — Переспросил Сергей и склонил голову. — А характеристика у вас есть?

Марина почувствовала, как холод пробежал по спине.

«Характеристика. Вот чего я не предусмотрела». Она открыла сумочку, достала блокнот и, прикрыв его ладонью, быстро начала писать. Почерк был безупречен, но слова — совсем не советские: «Аудит», «менеджер по работе с кадрами», «эффективный подход».

— Вот, — она протянула страницу Сергею, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Тот прищурился, пробежал глазами текст и хмыкнул.

— Аудит? — Медленно произнёс он. — Это что, новый танец?

— Да! — Подхватил Дмитрий, чуть ли не хлопнув его по плечу. — Очень модный, иностранный. Мы его в кружке внедряем, товарищ. Для повышения… ритмичности.

— Менеджер по кадрам… — продолжил Сергей, листая блокнот, как улику. — А у нас в культуре такие должности бывают?

— Бывают, — быстро сказала Марина. — Это как завхоз, только… с перспективой.

Сергей посмотрел на них долгим взглядом, от которого становилось ясно: он записывает не только слова, но и интонацию, и то, как они держат руки. Потом медленно закрыл блокнот и сказал:

— Ладно. Танцуйте. Но я за вами посмотрю.

Он повернулся и пошёл к двери, делая в своём блокноте пометку.

Марина проводила его взглядом и прошептала Дмитрию:

— Твои танцы нас чуть не угробили!

— Зато мы теперь в его блокноте как культурные кадры, — ухмыльнулся Дмитрий, поправляя кепку. — Это почти как орден.

— Орден тебе на голову, — отрезала она, снова прячась