— Колорит? — Марина подняла бровь. — Колорит — это когда котлеты без гречки. Всё остальное — халтура.

Дмитрий отступил от окна, взял со стола кусок мыла, как бы взвешивая его на ладони.

— Между прочим, это стратегический запас. С таким можно и чай, и мясо добыть.

— С таким можно разве что поссориться с кем-то в очереди, — сухо заметила Марина, делая очередную пометку в блокноте. — И не забудь, у нас план на сегодня: склад, документы, никаких экспромтов.

— Экспромты — моя специализация, — улыбнулся он, но глаза на мгновение выдали лёгкую тревогу.

«Её упрямство меня когда-нибудь погубит».

Радио сменило бодрый репортаж на песню, и в динамике снова зазвучала Пугачёва. Дмитрий, как мальчишка, начал подпевать, пританцовывая на месте.

— Ты серьёзно? — Марина подняла на него усталый взгляд. — Мы расследуем дело, а ты репетируешь на кастинг в «Голубой огонёк»?

— Расслабься, — отмахнулся он, — иногда надо влиться в эпоху, чтобы понять её изнутри.

— Изнутри мы уже её поняли. Тут душно, пахнет нафталином, и если ещё раз услышу «светлое будущее», у меня будет тёмное настоящее, — она захлопнула блокнот и подалась вперёд. — Дима, мы должны быть незаметными.

— Незаметными мы будем только в могиле, — заметил он, снова возвращаясь к окну и поправляя галстук. — А пока я предлагаю чуть-чуть жить.

Марина вздохнула, и в её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на улыбку. Но тут за стеной кто-то громыхнул крышкой кастрюли, радио вновь вернулось к репортажу о «трудовых победах», и весь момент растворился в абсурдном советском хоре.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Пошли. И помни: ни слова лишнего.

— Я — как тень, — Дмитрий натянул кепку и подмигнул.

— Тень с пакетом чая, — буркнула Марина, открывая дверь.

И Пугачёва из радио тихо добавила: «Арлекино, Арлекино…» — словно специально для них.

Свет из окна, пробиваясь сквозь мутное стекло, ложился на выцветший ковёр таким образом, что орнамент на нём казался древней картой с затерянными континентами. Радио тихо мурлыкало «Арлекино», а в паузах между куплетами из-за окна доносились звуки двора — хлопок дверцы «Жигулей», глухой смех и редкий лай собаки. В воздухе витала густая смесь нафталина и сладковатого компота, который остывал на столе рядом с куском мыла — символическим богатством этого времени.

Марина сидела за столом, склонившись над блокнотом, её плечи слегка сутулились, а ткань платья неудачно собиралась складками на талии. Она строчила план мелким, аккуратным почерком, как будто это была налоговая декларация, а не подготовка к ночной вылазке. Пальцы сжимали карандаш так крепко, что костяшки побелели.

«Если мы сейчас начнём импровизировать, окажемся в морге быстрее, чем на складе», — мелькнуло в голове.

Дмитрий стоял у окна, глядя на двор с «Жигулями», и лениво теребил галстук. На стуле рядом лежала его кепка — как немой участник разговора. Улыбка на лице была, но в ней не хватало прежней легкости, словно под Марининым взглядом она чуть осела. Он всё ещё пытался держать фасон, но напряжение было заметно в том, как он постукивал пальцами по подоконнику.

— Ты расслабляешься, а нам надо быть незаметными, — произнесла Марина, не отрывая взгляда от блокнота.

— Твои планы нас тормозят, — ответил он, чуть повысив голос. — Я вольюсь в эпоху, и никто не подумает, что мы чужие.

— Вольёшься? — Марина подняла глаза. — Ты вчера чуть не влился в драку у гастронома, когда начал торговаться за три копейки.

— Это была тонкая социальная работа, — возразил он. — Я очаровал всех, даже радио, — он кивнул на «ВЭФ», откуда как раз раздалось задорное «Арлекино, Арлекино…».

Марина резко закрыла блокнот.

— Мы должны быть невидимками, а не звёздами районного масштаба. Сегодня ночью идём на склад. Тихо. Без песен. Без «социальных работ».

Дмитрий отошёл от окна и взял со стола стакан с компотом. Сделал глоток, поморщился — компот был уже чуть тёплый и странно густой.

— Я просто говорю, что если мы будем вести себя, как они, нас никто не заподозрит, — произнёс он, делая вид, что наслаждается напитком.

— Если мы будем вести себя, как ты, нас заподозрит даже собака, — парировала Марина, поднимаясь.

Он вздохнул и натянул кепку.

— Ладно, командир, сегодня я — тень.

— Тень с языком за зубами, — поправила она, направляясь к двери.

Они оба замолчали, прислушиваясь к радио, которое продолжало бодро петь про куклу-Арлекино, словно эта песня была личным комментарием к их союзу.

Глава 8: Флирт с продавщицей

Утро в квартире бабы Нюры начиналось с того, что нафталин, кажется, проснулся раньше всех. Он висел в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой, смешиваясь с запахом остывшего компота на столе. Радиоприёмник «ВЭФ» тихо шипел, как недовольный кот, передавая бодрые новости о том, как ткацкая фабрика перевыполнила план. На стене — ковёр с оленями, усталый, как дежурный милиционер после ночной смены. Телевизор «Рекорд» в углу был тёплым, будто ночью в нём кто-то жил и потихоньку смотрел запрещённые программы.

Марина сидела за столом, облокотившись на локоть и держа блокнот так, будто тот был последним оплотом здравого смысла в этом временном сумасшедшем доме. Платье с огромными плечами сидело на ней строго, но ткань чуть смялась на коленях. Она быстро писала, отрывисто, с чёткими паузами между строчками.

«Если Лида знает про завмага, я её достану. Главное — не дать Дмитрию всё испортить».

Дмитрий стоял у окна, чуть отодвинув занавеску и вглядываясь в утренний двор, где гудели «Жигули» и ругался какой-то отец, провожая сына в пионерлагерь. Его кепка сползала на глаза, и он уже в третий раз за минуту поправлял её с таким видом, словно готовился не в гастроном, а на операцию под прикрытием. Пиджак с широкими лацканами смотрелся внушительно, но был чуть помят в области плеч — вчерашнее «слияние с эпохой» на базаре дало о себе знать.

— Мы идём к Лиде за информацией, а не за твоими комплиментами, — сказала Марина, не поднимая головы.

— Мой шарм — это оружие, — ухмыльнулся Дмитрий. — А твой блокнот — бумажный щит.

— Щит, который тебя от милиции прикроет, — парировала она, делая пометку «дача — Виктор — проверить слухи».

Дмитрий