– И правильно делает, – буркнула Марина. – Сегодня говорит только пропуск.

– И платье, – с довольным сопением добавила Нюра, поправив на Марине «боевые» плечи. – Оно говорит: «Проходите, товарищи, всё под контролем».

Марина взглянула на себя в зеркальце, приплюснутое к дверце шкафа пластилиновым пятном. «Если контроль выглядит вот так, то хаос, должно быть, в шёлковых чулках», — подумала она и глубоко, аккуратно вдохнула, чтобы пришить дыхание к плану.

– Нюра, – спросила она тихо. – Этот цвет... он точно не привлекает внимания?

– В нашем дворе все цвета одинаковые, – успокоила хозяйка. – Их делает одинаковыми пыль.

Дмитрий засмеялся коротко и беззлобно. – Значит, задача – пылиться со смыслом. Справлюсь.

– Справишься, если перестанешь ронять кепку, – заметила Марина. – Она ведёт себя, как улика — тоже норовит исчезнуть.

– Улики любят драму, – согласился он. – Но у нас сегодня жанр другой: производственная мелодрама с элементами засады.

Радио, словно подслушав, покорно сменило песню на бодрый голос диктора о соцсоревновании. Слова про передовиков производства стукнулись о ковёр с оленями и беспомощно расползлись. Телевизор тихо бабахнул внутри себя — как батарейка, которая решила вспомнить молодость.

– Даже не думай, – предупредила Марина в сторону «Рекорда». – Днём молчим. Ночью – по моему сигналу.

– Воспитывает технику, – шепнула баба Нюра Дмитрию. – Вот бы она так мужа воспитывала.

– Она и мужа воспитает, – улыбнулся он краешком рта. – Как только муж перестанет путать арлекино с арестом.

– Муж перестанет путать, когда перестанет отвлекаться, – Марина застегнула сумку, в которой спрятала паспортный чехол с заметками. – Повторяем: идём медленно, не разговариваем с незнакомыми, у склада – по плану.

– У склада – по плану, – покорно повторил Дмитрий. – А если нас остановят?

– Ты кашляешь, я дёргаю рукав. Мы уходим.

– А если рукав на булавке? – задумчиво спросил он, глядя на её «архитектурные» плечи.

– Тогда ты молчишь, чтобы булавка не услышала, – ответила Марина ледяным шепотом, и они оба почему‑то едва не рассмеялись.

Баба Нюра хлопнула дверцей шкафа так, что нафталин, кажется, пересыпался в более удобную эпоху.

– Последний штрих, – она вынула из ящика комода вязаную сетчатую шаль. – Если ветер налетит, накинете, и всё сразу станете серьёзные.

– Мы и так серьёзные, – сказала Марина.

– А надо выглядеть несерьёзными, – возразила Нюра. – Серьёзных у нас проверяют чаще.

– Парадоксально, – кивнул Дмитрий. – Но логично.

Марина опустила взгляд на свои руки — ногти короткие, ладони сухие от мыла, линия на мизинце чуть дрожит.

«Я держу нас обоих, – призналась себе. – Он держит смех. Держится на мне. А я держусь за план».

– Ну что, – сказала она уже привычным командным тоном. – Восемь сорок. В девять выходим. До этого — сверяем, что берём. Ключ «Лето‑79», пропуск, радио оставляем. Телевизор – в чехол и в авоську.

– Я понесу, – вызвался Дмитрий. – У меня плечи без булавок.

– У тебя совесть на булавке, – отрезала Марина, но без привычной резкости.

Он подтянул пиджак, попробовал шаг — лацканы не мешали дышать, и это уже казалось успехом. Кепка легла ровно, как печать на нужной строке. «Похож на себя, который смог», — пронеслось в голове, и он чуть крепче взялся за ручку авоськи.

– А вам, – баба Нюра сунула им маленький свёрток, – пирожок с капустой. Чтобы не выглядеть нервными. Нервные у нас плохо жуют.

– Спасибо, – искренне сказала Марина. – Капуста — это символ.

– Социализма? – подмигнул Дмитрий.

– Возвращения, – ответила она тихо.

Они переглянулись — ровно на одну ноту «Арлекино». Потом Марина щёлкнула замком сумки, Дмитрий поднял авоську с «Рекордом», и комната снова стала просто комнатой: ковёр с оленями, запах нафталина, шипение «ВЭФа», довольная хозяйка в платке.

– Идите, мои хорошие, – сказала Нюра, взмахнув рукой, как дежурная по перрону. – И не спорьте там. Сначала ловите, потом ругайтесь.

– Мы попробуем наоборот, – пробормотал Дмитрий.

– Мы попробуем по плану, – поправила Марина.

Ручка двери скользнула, как тихий пароль. За порогом уже стояли их роли: он — с лацканами и лёгким ухарством, она — с плечами и холодной арифметикой. В углу «Рекорд» коротко жужжит — будто отвечает, что костюм эпохи принят, и сцена готова к продолжению.

Стол у бабы Нюры выглядел как маленький парад побед социалистической кулинарии: алюминиевая миска с гречкой, котлеты на эмалированной тарелке с отбитым краем, хлеб с намазанной на него тончайшей, как дипломатическая улыбка, полоской масла и банка компота цвета дисциплины. «Арлекино» с радио подпрыгивало на каждом слове, как будто и Алла Борисовна, и бубнящий динамик были в сговоре — подбодрить, не спрашивая. В углу «Рекорд» тёпло молчал. Ковёр с оленями держал стену и эпоху.

Марина опустилась на скрипучий стул и посмотрела на котлеты так, как она смотрела на хитро составленные декларации: уважая труды, но ожидая подвоха.

«Если бы детей посадить на это — они бы вызвали службу спасения желудка», — холодно отметила она и придвинула к себе блокнот, как щит.

– Горяченькое, домашнее, – защебетала баба Нюра, разливая компот. – Котлетки на сале, гречка рассыпчатая. Ешьте, дети, силы нужны. Очередь — это вам не прогулка по бульвару.

– Это не ужин, а испытание для желудка, – безрадостно сказала Марина и понюхала котлету, будто опознавая вещественное доказательство.

– Испытания укрепляют характер, – бодро отрезала Нюра. – Слабонервным у нас колбасы не достаётся.

Дмитрий, устроившись напротив, расправил лацканы, поддел котлету вилкой с перекошенным одним зубцом и отправил в рот, не забыв кивнуть на радио.

– Классика, – проговорил, пережёвывая. – Настоящий саундтрек к гречке.

– Ты просто не ценишь тишину, – фыркнула Марина. – Она звучит как нормальный завтрак.

– Тишина у нас дефицитнее масла, – философски заключил он и тыльной стороной ладони ловко подтянул сползшую кепку.

«Если я буду кивать чаще, лацканы сами раскроют дело», — подумал и налил себе компота.

– А масло-то, – баба Нюра выставила тарелочку с жёлтым, как август, кружочком, – добыто, говорят, честным трудом.

– Героическим, – отрапортовал Дмитрий и почувствовал, как взгляд Марины бьёт по лацканам точнее любые пули.

– Мой героизм носил эти часы на твоём запястье, – ровно сказала