у него на экране… не смотри слишком долго. Это как глядеть на витрину с дефицитом: потом трудно жить.

– Знаю, – шепнул он. – Поэтому и тороплюсь.

– Торопиться будем умно.

– Умно, – согласился он.

Тротуар пах бензином и сыростью из лужи у входа в ЖЭК, как мокрая печать на бумаге, которую забыли просушить. Панельные дома стояли стеной, дети гоняли мяч во дворе, трамвай звякал за углом, а в луже отражались двое в советской одеже и с выражением лиц, которое никак не сдаётся в архив: Марина с пропуском, Дмитрий с авоськой и «Рекордом», который тихо жужжал, словно страдал ностальгией по розетке.

Марина прижалась к шершавой стене и проверила пропуск на свет — печать подсиневшим кругом жила своей жизнью.

«Ещё немного — и чернила покинут место работы», — отметила она и аккуратно вложила документ в нагрудный карман, будто драгоценную марку, которую не показывают до обмена.

Дмитрий дернул галстук, который всё норовил стать галстуком‑бабочкой без бабочки, и приподнял авоську с телевизором, как официант поднос: уверенно, но чуть дрожит.

«Ну не на курорте же мы, пусть дрожит, зато живой», — мелькнуло у него, и он попробовал улыбнуться так, как улыбаются люди, у которых план есть всегда, даже когда нет ни одного пункта.

– Итак, – сказала Марина ровно, словно зачитывала повестку. – Ночь. Склад. Твоя любимая засада только после того, как мы сверим списания и часы вывозов.

– А я как раз о часах, – хмыкнул Дмитрий. – Если Виктор возит ночью, ловить его днём — это как покупать колбасу по открытке.

– Мы покупаем факты, – отрезала она. – По накладным. По подписям. По печатям, которые почему‑то ставили в обед.

– В обед у людей аппетит к печатям, – примирительно заметил Дмитрий. – Хорошо. Бумаги, сверка, а потом я – тихо, культурно – с поличным.

– Тихо и культурно – это два слова, которые с тобой не дружат, – сказала Марина и посмотрела на авоську. – И телевизор не включать без меня.

– Даже если он попросит вежливо?

– Даже если он споёт гимн.

С другой стороны улицы стоял Сергей Иванович. Его тень резала лужу на две половины, как нож — студень. Милиционер листал блокнот с тем неумолимым спокойствием, которое обычно присуще барометрам и заведующим складом. Марина заметила его первым и втянула плечи.

«Документы в порядке, нервы — нет», — подумала она.

– Не оглядывайся, – прошептала она. – Он читает нас, как стенгазету.

– Пусть читает, – так же тихо ответил Дмитрий. – Главное, чтобы не подписывал.

– Главное, чтобы ты не импровизировал заголовок.

– Ладно, – он поднял ладонь, как клятву. – Импровизировать буду в пределах знаков препинания.

– В пределах моей пунктуации, – уточнила Марина.

– Принято.

Трамвай снова звякнул, и на этом звуке Марина открыла блокнот. В столбик легли короткие строки: «Накладные: мясо — списания; время — ночь; Виктор — дача; склад — пропуск». Рядом — маленькая пометка: «Ключ «Лето‑79» — сопоставить». «Всё, что не записано, будет использовано против нас», — отметила она мысленно и щёлкнула карандашом.

– По порядку, – сказала она вслух. – Возвращаемся к Нюре. Подшиваем всё в один пакет. Сверяем даты списаний с ночами, когда горел свет у склада.

– Свет у склада? – Оживился Дмитрий. – У нас же в гастрономе говорили, что Виктор ночами…

– Я помню, что говорили, – оборвала она. – Но я предпочитаю, когда говорят цифры.

– Цифры — прекрасные собеседники, – кивнул он. – Но на допросах они молчат.

– А вот и нет, – в голосе Марины мелькнуло довольство. – Они кричат, когда не сходятся.

Сергей Иванович оторвался от блокнота и пошёл к ним. Не быстро — экономно. Каждый шаг звучал, как печать «Согласовано». Дмитрий машинально подался вперёд, прикрывая собой авоську, и картинно зевнул.

– Документы, граждане, – сказал милиционер негромко, без угрозы, но так, что воздух застрял на вдохе.

Марина вынула пропуск. Подала двумя пальцами, будто препарировала доказательство. Дмитрий протянул комсомольский билет, который «добрая рука прошлого» заботливо вложила в его карман вместе с кепкой.

Сергей Иванович посмотрел на печать, на билет, на авоську. Взгляд задержался на сетке, где пузатой тенью проступал «Рекорд». Он ничего не сказал, только сделал заметку — короткую, как окрик.

– Назначение? – Спокойно спросил он.

– Проверка складской дисциплины, – ответила Марина тем голосом, которым везут тяжелую мебель: ровно, без суеты.

– Просветительская работа, – добавил Дмитрий. – С показом учебных фильмов, – кивок на телевизор вышел почти невинен.

– Учебных, – повторил милиционер. – Для кого?

– Для сознательных граждан, – выдала Марина, даже не моргнув.

– Для несознательных, – одновременно выдохнул Дмитрий.

Они переглянулись — и в этот миг телевизор выдал тончайший щелчок, как если бы внутри кто‑то стукнул по стеклу чайной ложкой. Сергей Иванович поднял бровь на миллиметр.

– Аппаратуру хранить сухо, – сказал он и отступил на шаг. – И чтобы после двадцати двух — тишина.

– Поняли, – хором ответили они так старательно, что получился хор из двух испуганных голосов.

Милиционер ещё раз глянул в блокнот, переступил через лужу и, не оглядываясь, двинулся вдоль дома, как будто продолжал мысль, начатую на прошлой улице. Его тень скользнула по воде, распала на квадраты и исчезла в колее от «Жигулей».

– Это был репетиционный перегон, – прошептал Дмитрий. – На генеральный выйдет со свистком.

– На генеральный ты выйдешь без галстука, – отрезала Марина. – Чтобы не было за что тянуть.

– Справедливо, – кивнул он. – Теперь про ночь.

– Про ночь, – согласилась она и вновь открыла блокнот. – План.

Она писала быстро, словно боялась, что буквы разбегутся. Пункты были короткими, как команды:

«1) У Нюры — сводка списаний;

2) Составить таблицу совпадений: ночь/списание/свет;

3) Разведка — периметр, без контакта;

4) Засада — только при совпадении трёх пунктов;

5) Телевизор — на «молчаливом» режиме, включение — по сигналу;

6) Ключ «Лето‑79» — проверка дверей у цеха №2».

– Цех №2? – уточнил Дмитрий.

– На плёнке мелькал номер, – напомнила Марина. – Я запомнила.

– Ты всё запоминаешь, – сказал он чуть тише. – Кроме…

– Кроме твоих обещаний, – закончила она и сухо перелистнула страницу. – Верно.