– Календарь. Как в конторе на овощебазе. И рука. Обводит числа, будто назначает ночные рейсы.

– Сверхспособности телевизора. Отмечает ночёвки Виктора, – она дернула платок, возвращая его на место. – Отлично. Осталось научить его выписывать накладные.

– При желании мы его научим разговаривать, – оживился Дмитрий. – Допрос с пристрастием: тумблер вверх, тумблер вниз.

– Допрос с пристрастием ты уже провёл Толику. Мы до сих пор разгребаем.

– Толик был пробой пера.

– Пера? Ты когда‑нибудь видел перо? Оно тонкое. Ты — не перо. Ты — линейка. По голове.

Дети пронеслись мимо, один из мальчишек остановился и ткнул пальцем в «Рекорд».

– Дядь, а он показывает мультики?

– Только для взрослых, – буркнула Марина.

– Иногда для очень взрослых, – добавил Дмитрий, моргнув. – Беги, чемпион.

Мальчишка смерил их профессиональным взглядом, как будущий завхоз, и убежал, волоча за собой авоську с пустыми бутылками.

Сергей Иванович сменил точку — не заметно для неискушённого глаза, но они были уже искушёнными. Перешёл к тополю, под которым табличка «Берегите зелёные насаждения» выглядела как просьба не дышать.

– Он думает, что мы спекулянты, – прошептал Дмитрий. – Или шпионы.

– Пусть думает. Глупость усыпляет бдительность.

– Это ты про него или про меня?

– Всегда про тебя, – спокойно ответила Марина. – Но сегодня… может, и про него.

Телевизор снова дёрнулся, уже настойчиво, как нетерпеливый собеседник. Из‑под сетки выполз бледный прямоугольник света. Дмитрий, пользуясь тенью грузовика, наклонился и приподнял край авоськи на ширину глотка воздуха. На экране промелькнули буквы, знакомые до слёз: «Проект Хронос». Короткая вспышка, как отпечаток пальца — и тьма.

– Чёрт, – выдохнул он. – Он нас слышит.

– Он нас видит, – поправила Марина. Голос у неё стал ровным, как новый бланк. – И он, похоже, связан с теми, кто таскает ящики. Реклама сыра, календарь, «Хронос»… Это не запись из «Голубого огонька».

– Тогда он и есть наш пропуск. Настоящий.

– Настоящий пропуск у меня в кармане, – Марина похлопала себя по груди. – А это — наш информатор в теле короба. И информаторов, дорогой мой следователь, не носят под мышкой у входа в ЖЭК. Их прячут. И кормят ровно тем, чем они питаются.

– Электричеством?

– Информацией.

Он замолчал, ощутив привычное: когда она так говорит — план существует. Даже если он ещё не распечатан.

– Ладно, – кивнул он. – Уходим с улицы. У Нюры поймаем его на провод. Запишем всё, что показывает. Сверим с накладными.

– И проверим печати. И подписи. И, если повезёт, ночные графики.

– А если не повезёт?

– Тогда купим «Янтарь» и сделаем вид, что в этом был смысл.

Он усмехнулся.

– Марин… Я знаю, я проваливаю мелкое. Из рук валится. Но крупное…

– Крупное валится громче, – отрезала она, но мягче, чем минуту назад. – И, да, я видела это лицо на экране. Тень. Ящик. Мы близко.

– И он близко, – кивнул Дмитрий в сторону тополя. Сергей Иванович делал пометку, не поднимая головы. – Почти как наш внутренний цензор.

– Бери правее, – Марина резко свернула в узкий проход между домами. – К «Самоцветам». Там радио играет громче, и никто не услышит, как телевизор разговаривает со своей совестью.

– У «Самоцветов» всегда громко, – согласился Дмитрий. – И килька рядом.

– Ещё слово про кильку — и я съем пропуск.

– Молчу.

Они нырнули в полутёмный проулок, где бельевые верёвки петляли над головой, как линии на карте временных связей. «Рекорд» наконец успокоился, свет втянулся, треск стих до комфортного урчания.

– Значит так, – Марина шагнула в тень подъезда и повернулась к нему. – У Нюры возвращаем телевизор на стол, не включаем без меня. Я — к бумажкам. Ты — к клеммам и тумблерам. Любая самодеятельность — минус неделя жизни.

– Принято. – Он поднял ладонь, как в клятве, и тут же поправил кепку. – И… спасибо, что вытащила из лужи.

– Это я вытаскивала не тебя, а нас, – ответила она сухо. Но глаза смягчились, как чернила, которые всё‑таки высохли. – Идём, пока Сергей Иванович не решил проверить нашу любовь к сырной продукции.

Трамвай снова звякнул, будто поставил печать на договор. Они ускорили шаг. Сзади тень фуражки на мгновение отделилась от тополя и двинулась по их следу — неспешно, уверенно, как бюрократия, которая всегда вас догонит, если у вас в руках что‑то важное: пропуск, коробка… или кусок будущего, тщательно завернутый в авоську.

Улица пахла бензином и утренней сыростью, как свежераспечатанный бланк: резкий, необходимый, раздражающий. У подъезда ЖЭКа переливалась лужа — зеркало, в котором их двоих отражало будто чуть чужих: Марину с растрёпанным платком и сжатым в пальцах пропуском, Дмитрия с авоськой и бунтующим галстуком. Трамвай звякал где‑то за домами, дети играли в классики, а «Жигули» проезжали мимо с достоинством старших по двору.

Марина прижалась к шершавой стене панельного дома — крошился песок, цеплялся за ладони. Она развернула пропуск, подула на расплывшиеся края печати, словно хотела выдуть из бумаги чужую небрежность.

«Ещё раз уронит — я его засушу между страниц блокнота, как редкий сорняк», — подумала она и сжала документ так, что ногти оставили на нём крошечные зубцы.

Дмитрий стоял рядом, держа «Рекорд» так, словно в авоське лежал не телевизор, а тёплая граната с мягким урчанием совести. Он теребил галстук, ловил взглядом солнечный блик в луже и пытался ухмылкой заштукатурить то, что никак не штукатурилось.

«Шарм — это, конечно, валюта. Но инфляция у неё в этом году бешеная», — промелькнуло на краю мысли.

– Ты чуть не утопил пропуск, – тихо, но так, чтобы слышали все стены, сказала Марина. – И ради чего? Чтобы подмигнуть женщине, у которой печати в руках и терпение на донышке?

– Мой шарм ускорил процесс, – возразил Дмитрий, переставляя «Рекорд» с руки на руку. – Мы вышли оттуда за час, а не за три.

– Мы вышли оттуда с мокрым документом и сухим результатом. – Она кивнула на авоську. – И с телевизором, который трещит на весь квартал.

– Он шепчет, – поправил он. – Это рабочий шум. Он же у нас теперь… осведомлённый прибор.

– Он у нас теперь улика на ножках. И ножки — твои. Постарайся хотя бы не наступить на себя.

Трамвай снова звякнул,