Лето. Мыльные пузыри. Пластмассовый бассейн, полный смеха. Где-то вдали слышалась попса из прошлого века.

Дмитрий застыл, с ключом в руке. Гравировка «Лето-79» теперь казалась не уликой, а паролем. Он медленно опустился на корточки рядом с телевизором, как будто боялся вспугнуть чудо.

– Это… наши?

– А ты думал, что это хроника съезда партии?

– Может быть… – Он запнулся. – Может быть, я всё-таки тронулся.

– Ты тронулся, когда предложил допросить Толика с мясорубкой. А сейчас это… это что? Призрак прогресса?

– Это они, Маринка. Дети. Наши. Они ждут.

Она опустила голову, лицо её вдруг стало мягче. Пальцы сжали блокнот крепче, как будто тот мог защитить от воспоминаний.

– Я вчера на них кричала… – прошептала она. – За то, что намазали зубной пастой телефон. А теперь… я бы и сама намазала. Хоть что-то настоящее.

– Я обещал Лизке купить собаку. Тогда, перед тем как… нас втянуло. Я сказал — «в воскресенье». А уже тридцать лет, как воскресенье не наступило.

Марина подняла на него глаза. Её взгляд дрожал.

– Я хочу домой, Дим. Не в 1979. Домой.

Он кивнул. Ключ холодил ладонь.

– Мы вернёмся. Только сначала нужно закончить с Толиком. И с этим складом. Тут что-то есть, я чувствую.

– Ты чувствуешь, а я вижу: мы два идиота, один с галстуком, второй с телевизором. Нас скоро сдадут с потрохами, и дети останутся с бабой Нюрой и её пирогами из крахмала.

– У Нюры между прочим золотые руки.

– Да, особенно правая. Ею она писала доносы на соседа-завмага.

Телевизор мигнул, как будто закашлялся, и изображение снова проявилось: девочка в зелёном платье и мальчик с косичкой (эксперимент Нюры) прыгали по надувному матрасу. Летний день, которого здесь не было.

Марина вытерла лицо рукавом.

– Это как вырезка из будущего. Как открыточка. Чтобы мы не забыли, ради чего всё это. Ради них. Ради пасты, матраса и собаки.

– Ради семьи.

– Нет, Дим. Ради того, чтобы больше никогда не сидеть на капусте в сыром складе, обсуждая космос через телевизор 1970-х.

Он засмеялся. Негромко, хрипло. Смех как спасение.

– Тогда давай план. Без импровизации. Без мясорубок.

– Я за план. Я за контроль. Я за налоговую дисциплину, чёрт побери!

– А я за дело. Найдём вора – найдём выход.

– А если вор – мы?

Он посмотрел на неё.

– Тогда… мы просто сами себе всё украли.

Марина медленно поднялась с ящика. Блокнот она убрала за пазуху — туда, где обычно лежал хлеб на случай обыска. Дмитрий аккуратно выключил телевизор, накрыл его тряпкой, как труп свидетеля, и отступил к коробке с вещдоками.

– Прячем. Уходим. Возвращаемся с утра, как будто всё по закону.

– А милиционер?

– Сделаем вид, что мы – новый отдел по контролю за... тепловыми потерями.

– Или скажем, что ищем капусту, заражённую империализмом.

Они переглянулись. Первый раз за всё утро — с теплом.

Именно в этот момент Марина заметила движение у входа. Тень. Кирзовая. Прямая, как отчёт о провале.

Она схватила Дмитрия за рукав.

– Уходим! Тень вернулась!

– Это может быть просто отражение!

– Тогда пусть отражается без нас!

Они крались между ящиками, как два разведчика в тапках. Пахло капустой, страхом, и, как ни странно, надеждой. За спиной жужжал «Рекорд», будто прощался. Или предупреждал.

Глава 6: Бумажный лабиринт

В коридоре ЖЭКа пахло старой пылью, мокрой шубой и чернилами, как в школьном журнале за 1962 год. Тусклые лампы под потолком мигали, словно спорили, кто из них первым сдастся. Под стеной — лавка, над которой висел портрет Брежнева с таким выражением, будто он лично следит, кто займёт очередь без спроса. Очередь шипела и булькала жалобами, перемежая рассказы о протекающих трубах с воспоминаниями о том, как «раньше и лампочки выдавали по талонам».

Марина стояла, прижимая к боку авоську с коробкой — внутри вещдоки, аккуратно перевязанные шпагатом. На другой руке — телевизор «Рекорд», прислонённый к стене, тихо жужжал, как кот, который притворяется спящим. Платок на голове съехал набок, и она вяло подтянула его, бросив взгляд на очередь: женщины в платках и потёртых пальто разглядывали их с выражением «ну-ну, сейчас посмотрим, кого прислали из райкома».

Дмитрий, в узких брюках, кепке и с неосторожной ухмылкой, стоял рядом, держась за ремень и периодически поигрывая ключом в кармане. Он выглядел так, будто готов прямо сейчас завести шуточный разговор, но Марина уже знала — это не ускорит процесс, а скорее вызовет пожар бюрократического гнева.

– Я тебя умоляю, не начинай, – тихо бросила она. – Тут люди очередь с шести утра держат.

– Я же просто… улыбнусь. Это ж как в старые времена: пара слов – и бумага сама подписывается.

– Бумага тут сама рвётся, а не подписывается.

За столом, за которым не помещалось половина её папок, сидела Вера Павловна — женщина в строгом сером костюме и с выражением лица, которое могло испортить утро даже весёлой демонстрации на Первомай. На её столе — табличка «Справки с 8:00 до 12:00» и чернильница с засохшим пером.

Очередь двигалась с такой скоростью, что казалось — сейчас она начнёт идти обратно. Перед ними бабка в пальто цвета варёной свёклы яростно доказывала, что в её подвале «живёт незаконная капуста».

Когда наконец подошла их очередь, Марина поставила авоську на край стола, расправила блокнот и произнесла максимально сухо:

– Нам пропуск на склад овощебазы.

Вера Павловна подняла глаза, в которых читалось: «Молодёжь опять решила, что мир крутится вокруг неё».

– Пропуск? А справка из ЖЭКа есть?

– Мы в ЖЭКе.

– Я вижу. Но для пропуска нужна справка.

– Какая?

– Из ЖЭКа.

Марина моргнула.

– Но…

– Для справки из ЖЭКа нужна характеристика с места работы, – продолжила Вера, не меняя интонации.

Дмитрий с интересом наблюдал, как у Марины внутри загорается пламя раздражения.

– Это не бюрократия, – процедила она. – Это садизм.

– Спокойно, – Дмитрий чуть наклонился к столу, – я всё улажу.

Он подмигнул Вере Павловне. Та чуть замерла, прищурилась и вдруг, как будто невзначай, сказала:

– А вы слышали, что ваш завмаг Виктор по ночам ящики таскает? Не картошку, а… ну, вы поняли.

Марина уже доставала блокнот, записывая каждое слово.

– А с кем таскает?

– С кем-то… – Вера неопределённо махнула рукой. –