– И что? Мы и без твоего подмигивания дойдём до того, что люди ночью таскают то, что днём не выдают. – Марина прижала к боку авоську. – Мне нужна не сплетня, а подпись под накладной. С датой. И с цифрами. И с кровью, если понадобится.

– Твоя кровь мне не нравится как расходный материал, – тихо сказал он.

Она на секунду опустила глаза.

«Не смей становиться человеком, когда я настроена на зверя».

– Тогда не заставляй меня её лить.

Коридор вздохнул вместе с ними. Лужа у двери лениво дрогнула, когда кто‑то прошёл, и тонкая струйка поползла в сторону ступеней, оставляя за собой мокрый след, как подпись природы.

– Идём, – сказала Марина. – Пока печать читается, пока штамп похож на штамп, а не на метеокарту. И пока Вера Павловна не вспомнила, что ещё нужны фотокарточки в профиль и анфас.

– Телевизор возьму я, – Дмитрий подхватил «Рекорд», поправил галстук и, кажется, впервые за утро помолчал.

– И ключ держи при себе, – добавила Марина. – Не за ухом. Там он выглядит как приглашение в суд.

– Принято, – он сунул «Лето‑79» глубже в карман. – Марин, ну… ты же понимаешь, я не специально с этим пропуском.

– Я знаю, – сказала она после паузы. – Ты редко делаешь «специально». Обычно – сразу.

Он усмехнулся, но усмешка вышла короткой, как обрезанный купон. Они двинулись к выходу, лавируя между локтями, сетками и чужими вздохами. Брежнев продолжал смотреть сверху вниз, будто собирался поставить резолюцию: «Взыскать с обоих строго, но справедливо».

У дверей Марина снова проверила карман: пропуск был на месте, тёплый и ещё чуть влажный — как шанс, который дали второй раз.

– На овощебазу, – проговорила она, больше себе, чем ему. – Сначала склад, потом Виктор, потом накладные. И ни грамма самодеятельности.

– Ладно, – покорно кивнул Дмитрий. – Ни грамма. Максимум – полкило.

– Дмитрий.

– Шутка. Всё по плану.

Она кивнула. И уже потянулась к ручке двери, когда в матовом стекле, среди лампового блика и дрожащей тени их собственных фигур, проступил узнаваемый силуэт фуражки.

Тень не шевелилась. Тень ждала.

Марина замерла, не оборачиваясь.

«Сергей Иванович. Участковый. Заново».

Дмитрий чуть наклонился вперёд, ощутив, как тяжелеет телевизор, будто оттачивая свою роль алиби.

– Пошли, – прошептал он. – Спокойно. Как люди с пропуском.

– Как люди с мозгом, – отозвалась Марина. – И без флирта.

Они шагнули в холодный утренний свет, держа ровно то, что им пока удавалось удержать: бумагу, авоську, телевизор и тонкий, как мокрая нитка, мир между ними. Очередь за спиной снова загудела, а ЖЭК, привыкший к плачу и клятвам, принял их молчание за должное. Где‑то на дне лужи расплылась их двойная тень — и тут же дрогнула, потому что на пороге шевельнулась ещё одна.

Двор у ЖЭКа дышал бензином и мокрым бетоном. Трамвай звякнул где‑то за домами, переломив утренний воздух, дети с авоськами соревновались с собаками за право добежать до мороженщика первыми. Лужа у входа зеркалила их двоих, расплывчато и упрямо, как чужая биография в личном деле.

Марина шла впереди, прижимая к боку авоську с коробкой и пропуском, будто два последних килограмма будущего. Платок сполз набок, и она, не останавливаясь, подтянула его одним точным движением.

«Только бы не расплылось. Ни чернила, ни мы», — мелькнуло, и пальцы сильнее сжали край бумаги.

Дмитрий плёлся полшага позади, с «Рекордом» под мышкой, как с чемоданом дипломатической неприкосновенности. Галстук жил собственной жизнью, упрямо ловя ветер, кепка соскальзывала на глаза. Он ухмылялся по привычке, но взгляд выдавал растерянность: «Не на того рассчитывал — на харизму. А тут требуют логику и квитанции».

Треск разорвал утро, как дешёвая петарда под ногами. «Рекорд» вздрогнул у него в руках, экран вспыхнул молочно‑зелёным, как аквариумная лампа, и из динамика хрипло, с пузырьками статики, понеслось бодрое:

– Сыр «Янтарь» — гордость нашей промышленности!

На экране вприпрыжку появилась счастливая семья в одинаковых халатах и с одинаковыми улыбками, намазывала на хлеб что‑то янтарное, ровное и послушное, как пятилетка в отчёте.

– Выключи это, – шепнула Марина, не оборачиваясь. – Немедленно.

– Он сам, – оправдался Дмитрий, шевельнув тумблером, как будто гладил кота против шерсти. – Я его не просил.

– Этот телевизор нас погубит.

– Или спасёт. Может, он подаёт знак.

– Какой ещё знак? «Купи сыр и вернись в будущее»?

– Может, он хочет сыра, – не удержался он. – Или… масла.

– У него есть ты. Переходи на твёрдые сорта.

Реклама пошла пятнами, голос бодро прокряхтел ещё раз «Я‑н‑та‑а‑арь», затем картинка рванула — и на миг, на один короткий, как нервный тик, экран показал что‑то совсем не рекламное: серую стену, масляную лампу, тень человека, поднимающего крышку ящика.

– Видела? – Дмитрий наклонился ближе, поймал собственное отражение, растянутое, как резина. – Там…

– Я видела, что ты сейчас привлечёшь пол‑дома, – отрезала Марина и уже натягивала на экран авоську. – Прячь. Быстро.

Они остановились у подъезда, будто решая, в какой век заходить. Марина ловко натянула сетку на пузатый корпус, зарыла экран в тени, а сама заслонила всё это собой, прижав пропуск ладонью, где ещё держалось тепло ЖЭКа.

«Если этот ящик умеет думать, пусть думает тихо», — сказала себе и двинулась дальше.

Справа, у противоположного дома, мелькнула фуражка. Сергей Иванович стоял будто случайно — чуть в стороне, в пол‑оборота, и делал заметки в блокноте, как нотный стан для будущего протокола. Рука двигалась размеренно.

«Не торопится. Значит, уверен: находимся у него в кармане», — кольнуло Дмитрия.

– Не смотри на него, – пробормотала Марина, считывая его взгляд, не поднимая глаз. – У нас пропуск. Ведём себя, как люди с документами, а не как два магнитофона на чёрном рынке.

– Я спокоен, – кивнул Дмитрий. – Почти.

– «Почти» — это твой служебный роман с катастрофой.

Они повернули в сторону остановки. Трамвай звякнул ещё раз, как будто подмигнул, и экран под сеткой вздрогнул вторично. На этот раз без звука: только бегущая строка статических «снежинок» и дрожащий силуэт календаря, где кто‑то чёрной ручкой обводил август.

– Он… – Дмитрий едва удержался, чтобы не притормозить. – Он реагирует на улицу.

– Он реагирует на твою глупость, – отрезала Марина, но в голосе дрогнул интерес. – Что