class="p1">Он выдержал паузу, как актёр, который наконец понял, что реплику лучше промолчать.

«Потом, – сказал себе Дмитрий. – Всё потом. Когда вернёмся и согреем время на кухне».

– Хорошо, – снова деловым тоном. – Я беру периметр и тени. Ты – свет и бумагу. Если что, знак такой: я кашляю два раза, ты не высовываешься.

– Если ты кашляешь, – сказала Марина. – Это значит, что тебе срочно нужна вода и новый план. Знак будет другой: я дёргаю тебя за рукав. Если рукав на месте — всё спокойно.

– А если рукава нет?

– Тогда ты уже всё испортил.

Он засмеялся — негромко, но искренне; смех вышел коротким, как чек. И тут «Рекорд» в авоське дрогнул — не громко, зато выразительно. В сетке промелькнула тёплая полоска света: будто кто‑то посветил изнутри карманным фонариком.

– Не сейчас, – Марина на автомате прикрыла авоську ладонью. – Ему, видимо, тоже нравится слово «засада».

– Или слово «сыр», – вспомнил Дмитрий рекламный обрывок и подмигнул. – Ничего, потерпит до вечера.

– Потерпим все. – Она посмотрела на лужу: отражение их двоих казалось чуть смазанным, как мокрая копия. – Вперёд.

Они двинулись вдоль дома, держась тени. Дмитрий шёл на полшага позади, подстраивая шаги под её ритм.

«Если мы выберемся, – подумал он, – я научусь этому ритму».

«Если мы выберемся, – подумала Марина, – он научится не ронять важное».

За спиной снова шевельнулась тень Сергея Ивановича — он остановился у водосточной трубы, записал что‑то в блокнот и поднял голову. Марина и Дмитрий синхронно нырнули в ближайший переулок, как в спасительный вдох. Телевизор треснул раз, другой — короткими сухими искрами, будто ставил подпись под их решением.

– Вечером, – сказала Марина, когда прохлада переулка обняла их пыльными ладонями. – По плану.

– Вечером, – кивнул Дмитрий. – По твоему плану.

– По нашему, – поправила она.

Где‑то во дворе заорала кошка, трамвай в третий раз звякнул, и «Рекорд» ответил очень тихим, но цепким жужжанием — как обещанием, которое ещё предстоит выполнить. Глава закончилась на этой ноте, как на взведённом курке: план засады готов, милиционер близко, а в авоське — свет, который почему‑то знает дорогу в темноте.

Глава 7: Мода на выживание

Скрипнул шкаф, будто кашлянул пожилой чиновник, и из его тёмного нутра баба Нюра извлекла первый трофей: платье с плечами тактического назначения и блеском, от которого хотелось сразу сдать нормы ГТО по смирению. В комнате пахло нафталином и терпким компотом, radio «ВЭФ» лениво щёлкнул и выпустил в воздух «Арлекино» — светлую, как обещание, и приторную, как дефицитный зефир.

Марина стояла у стола, упершись ладонями в древесину, и смотрела на платье так, как смотрят на особенно отчаянную налоговую схему.

«Я одевалась для суда, а не для клуба «Юный техник», — холодно отметила она. — Если меня в этом увидит дочь, она перестанет верить в будущее».

– Держите, деточка, – баба Нюра подняла платье повыше, чтобы лучики из окна попали на люрекс. – Бери смелее. Вот плечико пришьём булавкой, и вы – как из «Работницы».

– Я похожа на люстру, а не на следователя, – сказала Марина безапелляционно.

– Люстра — это статус, – откликнулась Нюра, прикусив губу. – В темноте светит, а в очереди уважение вызывает.

Дмитрий у шкафа ловил на себе пиджак с лацканами, похожими на крылья большого и в целом доброго самолёта. Кепка съезжала на глаза, как занавес перед не самой удачной премьерой. Он вскинул бровь и покрутился плечами.

«Если этот пиджак выживет ночь на складе, я ему выдан премию», — подумал он и втянул живот на всякий случай.

– Ну как? – спросил, всматриваясь в собственную отражённую судьбу в полированном боку хрустальной вазы.

– Ты — король сельского «Стиля», – сказала Марина. – Без державы и с галстуком, который просит политического убежища.

– А мне нравится, – Дмитрий примирительно поддёрнул лацканы. – В этом пиджаке я могу допрашивать даже холодильник «Бирюса». Он сам всё расскажет.

– Он расскажет, где масло, – подсказала баба Нюра и засмеялась. – Мужчина при галстуке — как талон на дружбу.

Радио бодро подпрыгнуло на припеве, и «Арлекино» ловко перекрыло неловкость. Телевизор в углу молчал, но корпус у него оставался чуть тёплым — как чайник, который отставили, но не выключили. Марина скосила взгляд на «Рекорд».

«Если он опять решит разговаривать образами, я его укрою пледом из ковра вместе с оленями», — твёрдо пообещала себе.

– Так, – произнесла она деловым тоном, – по плану нам надо слиться с массами. Это – средство слияния?

– Это – средство не раздражать участкового, – уверенно сказала Нюра. – Вон платочек, вот сумочка. И ходите не быстро. Быстро ходят либо спекулянты, либо те, кто опоздал на электричку.

– Мы опаздываем на здравый смысл, – проворчала Марина и осторожно просунула руки в рукава. Плечи у платья вздернулись, как приказы. – Господи.

– Господи занят, – сказала баба Нюра, ловко пристёгивая булавку. – Ему сегодня талон на блага не выдали. Доверимся булавке.

Дмитрий наклонился, подбирая упавшую кепку, и тут же опять уронил её — лацканы мешали видеть жизнь в целом. Он хмыкнул и снял галстук, чтобы надеть его заново, ровно и чинно, как требует инструкция по работе с уважаемыми людьми и подозреваемыми.

«Если Маринына пунктуация — мой надзиратель, то узел — мой смирительный жакет», — усмехнулся он про себя.

– Дима, – Марина не поднимая глаз, – галстук прямо. И без импровизаций.

– Импровизация — это как скидка в гастрономе, – мягко ответил он. – Никто не обещал, но все надеются.

– Мы не надеемся, мы планируем, – отрезала она. – Сверяем списания с ночами. Засада — только по совпадению трёх пунктов.

– А четвёртый – мой шарм?

– Четвёртый – твоя невидимость, – строго сказала Марина.

Баба Нюра прервалась, уставившись на блокнот в Мариньх руках.

– Девонька, не носи бумажки в открытую, – она рылась в шкафу, вытащила с полки поношенный кожаный чехол от паспорта. – Спрячь сюда. Бумага любит тишину.

– Бумага любит правду, – автоматически ответила Марина, пряча заметки. «И герметичность», — добавила мысленно.

– Правда любит свидетелей, – заметил Дмитрий, разминая плечи. – А наш свидетель, – он кивнул в сторону телевизора, –