Нюра ушла, и на кухне стало тише; даже «ВЭФ» шипел доверительно, как старший партнёр по делу. Марина понизила голос:

– Дима, если увидим Сергея у проходной — сворачиваем. Без геройств.

– Как скажешь, – ответил он. – Я сегодня герой домашнего назначения.

– Хорошо, – сказала она и кивнула на его галстук. – И завяжи уже как человек. На допросе узлы не задают вопросы, их задаём мы.

Он подтянул узел до идеальной середины.

«Вот где центр тяжести», — подумал, глядя на её сосредоточенный лоб и на «Арлекино», которое наконец сдавалось тишине.

Стукнуло в коридоре — это баба Нюра поставила у порога тяжёлую табуретку «чтоб не скользили в пыли гости». Марина закрыла блокнот, убрала его в чехол, чехол — в сумку. Дмитрий под блюдцем нашарил ключ, чиркнул им по столу, будто подписывая договор с днём.

– Пора, – сказала она.

– Пора, – согласился он. – Я возьму телевизор.

– Ты возьмёшь ответственность, – поправила Марина и поднялась.

Дмитрий усмехнулся и послушно поднялся тоже. Плечи у него были человеческие, у неё — стратегические. И гречка внутри — как сжатая пружина: не вкус, а готовность. Они переглянулись коротко, без звука — как в те дни, когда всё ещё было понятно без слов.

– После дела вернёмся и доедим, – сказал он.

– После дела мы вернёмся домой, – ответила она.

«Арлекино» окончательно стихло. В углу «Рекорд» мягко щёлкнул — то ли от остывающего металла, то ли от согласия. Их завтрак, как и эпоха, оставил на губах странный привкус — терпкий, управляемый, требующий дисциплины. Но силы он дал. И это было главное. Они взяли своё: план, ключ, пропуск, маски — и вышли туда, где котлеты превращаются в улики, а гречка — в тактику.

В комнате по-прежнему витал запах нафталина, но теперь к нему примешивался аромат остывших котлет и липковатая сладость компота. Радио, как заведённое, повторяло припев «Арлекино», и казалось, что Пугачёва лично подшучивает над Мариной, которая стояла у стола в платье с нелепыми плечами, окончательно утратившими былую торжественность. Начёс осел, как суфле в холодной духовке, а в руках она сжимала блокнот — единственное оружие против этого балагана.

Баба Нюра, завязав свой красный платок так, будто собиралась на демонстрацию, распахнула дверцы шкафа. Оттуда пахнуло так густо, что у Дмитрия в пиджаке и с криво поправленной кепкой по спине пробежал холодок — и не от сквозняка. В её руках блеснул кусок мыла, упакованный в серую бумагу.

— Мыло, дети мои, — торжественно произнесла она. — Это золото. За него можно и масло, и колбасу, и даже нитки добыть.

— За заколку, — уточнила Марина сухо, покосившись на свой блокнот. — Я, значит, жертвую украшением, чтобы мы с тобой мылись.

— Ты жертвуешь ради цивилизации, — возразил Дмитрий, встряхнув пакетом чая, как фокусник, демонстрирующий туз. — А я вот достал элитный «Индийский». Без очереди!

— Твой чай — это билет в цирк, а не в магазин, — Марина прищурилась, записывая в блокнот.

«Если он ещё раз скажет “блат”, придушу».

Дмитрий ухмыльнулся, хотя глаза выдавали беспокойство. Ему нравилась эта игра в «местного», но память о коробке с вещдоками у стены напоминала, что всё это — только декорации к куда более опасной пьесе.

— Запоминайте, детки, — продолжала баба Нюра, аккуратно заворачивая мыло обратно. — Всё, что блестит или пахнет, меняем. Главное, не суетиться и не смотреть, как будто вы первый раз хлеб видите.

— Ну, ты с этим взглядом родился, — не удержалась Марина, бросив на мужа косой взгляд.

— А ты — с этим тоном, — парировал он, расправляя лацканы, которые категорически не хотели лежать ровно. — Зато у меня уже есть план: сегодня я — король очереди.

— А я — его адвокат, если милиция спросит, откуда чай, — буркнула Марина, поднимая свой блокнот.

«И пусть попробует сказать, что мы в это влились».

Баба Нюра довольно хмыкнула, словно выдала им ключ к выживанию в советской Москве. Солнце из окна подсвечивало ковёр с оленями, делая всю сцену похожей на картину из странного сериала, где герои одновременно шутят и готовятся к бою.

— Ладно, — сказала Марина, смахивая невидимую пылинку с блокнота. — Пошли добывать твоё «королевство». Только без самодеятельности.

— Без самодеятельности скучно, — Дмитрий натянул кепку глубже, но уголки губ предательски дрогнули.

И Пугачёва, словно в сговоре, снова запела: «Арлекино, Арлекино…» — подмигивая им из эфира.

Солнечный свет, пробиваясь через мутное оконное стекло, ложился на ковёр с потёртым узором так, будто пытался осветить прошлое. Радио «ВЭФ» бодро тараторило о выполнении плана «пятилетки» и достижениях «великого товарища Брежнева», а через тонкую стену раздавался громкий спор соседей о том, кто и по какому блату достал шесть банок тушёнки. В воздухе висела смесь нафталина, компота и чего-то неуловимо пыльного, словно сама комната знала, что ей ещё жить лет тридцать без ремонта.

Марина сидела за столом в платье с нелепыми плечами, как бронепластины, исписывая блокнот мелким, аккуратным почерком. Каждое слово было планом, а каждый план — попыткой сохранить контроль в этом странном времени. Она делала вид, что слушает только себя, но лозунги радио действовали, как наждак по нервам.

«Пятилетка… план… светлое будущее… Да они всерьёз!», — подумала она, прижимая карандаш чуть крепче.

Дмитрий стоял у окна, наблюдая за двором, где «Жигули» припарковались так, будто их раскидало ветром. Он теребил галстук, а на лице играла ухмылка — будто всё происходящее вокруг было частью какого-то удачного розыгрыша.

— План на пять лет? — Не выдержала Марина, подняв голову от блокнота. — У меня план — выбраться отсюда живыми, желательно в целости и с мылом.

— Ты недооцениваешь атмосферу, — Дмитрий, не оборачиваясь, вполголоса подхватил с радио бодрый припев. — Тут всё, как в детстве… только без интернета.

— И без здравого смысла, — парировала она, отодвигая стакан с компотом, который уже успел стать тёплым.

По радио бодрый диктор зачитывал очередные цифры «успешного выполнения плана». Сосед за стеной в это время возмущённо кричал: «Да без блата ни хрена не достанешь!» — и тут же получил в ответ от жены: «А ты попробуй постоять в очереди, герой!».

— Вот, — сказал Дмитрий, повернувшись к Марине и кивая на стену, — люди живут, обсуждают, спорят. Это же