пятиться. Его комбинезон напоминал старую скатерть после свадьбы — измятый, в пятнах и с запашком.

– Я… я ничего! – Заикнулся он. – Я просто мешки!

– Мешки не болтают, а ты болтаешь, – прищурился Дмитрий. – Это подозрительно. Очень подозрительно. Подозрительно, как шампунь на дефицитной полке. Покажи, что в карманах.

– Ничего у меня... – Толик полез в карман и сразу замер.

Дмитрий, как опытный следователь, заметил это замирание. И то, как рука парня остановилась у груди. И то, как глаза дёрнулись к выходу. И самое главное — блеск металла в щели кармана.

– Ага, – произнёс он медленно. – А вот и улика.

– Это просто ключ! – Выпалил Толик. – Мне его тётя дала, от дачи!

– А тётя у тебя, случайно, не работает завмагом?

– Я... Я не знаю, может быть... – глаза бегали, как градусник у температурящего.

Марина, стоявшая в стороне, вцепившись в блокнот, зашипела сквозь зубы:

– Дмитрий, прекрати. Мы не на суде и не на допросе. У нас нет мандата! Ни одного мандата!

– У меня есть метод. А мандаты пусть КГБ оформляет, – не отрывая взгляда от Толика, пробормотал Дмитрий. – А теперь слушай внимательно. Если ты сейчас не расскажешь, где и что прячется на складе, я вызову... специальную группу по дефициту. С автоматами и списками.

– Я... – Толик побледнел. – Я не виноват! Они сказали – просто носить! Я не знал, что там внутри!

– Кто «они»?

– Я не...

Но Толик не договорил. Мешок с картошкой выскользнул у него из рук, с грохотом ударился о пол, картошка посыпалась, как монеты из сорванного автомата с газировкой, и Толик рванул к выходу, как загнанный хомяк с партбилетом в зубах.

– Стоять! – Закричал Дмитрий, но вместо того чтобы догонять, нагнулся к картошке. Из расстёгнутого кармана Толика выпал ключ – серебристый, с гравировкой «Лето-79».

– Спасибо, уважаемый, – пробормотал Дмитрий, поднимая его. – Без сдачи.

Марина подскочила, как будто её укусил учетный акт.

– Ты с ума сошёл?! Он же сбежал! Ты снова импровизировал! Ты понимаешь, что устроил театральный кружок прямо на территории преступления?!

– А что? Я расколол его. Смотри – ключ. Это улика. С гравировкой. Красиво же!

– Красиво – это когда преступник на допросе, а не бежит через капусту, крича: «Я ни при чём!» – Она схватилась за голову. – Всё. Теперь нас будут искать вместе с мешками.

– Не будут. У нас телевизор и план «Б».

– У нас нет даже плана «А». Ты действуешь, как будто играешь в «Гараж» в самодеятельности. Завмаг, Толик, ключи, телевизор – всё смешал!

– Но ведь интересно?

Марина замерла, тяжело дыша. Потом взяла ключ, осмотрела.

– «Лето-79». Это от дачи. Наверняка. Если повезёт – мы выйдем на завмага.

– Видишь? Я же говорил: шарм – лучше плана.

– Если ты ещё раз скажешь слово «шарм», я тебя сдам лично. В овощной отдел. На вес.

Где-то на фоне снова загудел грузовик. Картошка каталась по полу, как намёки на провал. Дмитрий улыбался. Марина кипела. А между ними – ключ от чего-то, что обещало быть гораздо важнее, чем просто дачный сарай.

Телевизор позади снова тихо зажужжал. Как будто смеялся.

Угол склада, где ещё недавно царил капустный хаос, теперь будто вымер. Рабочие, неся с собой запах пота и сигарет «Прима», ушли на перерыв, оставив после себя тишину, которая только подчёркивала скрип тележек вдалеке и жужжание телевизора «Рекорд». Свет от окна резал ящики по диагонали, делая их похожими на реквизит с провинциальной сцены.

Марина, уставившись на деревянный ящик с надписью «Мясо», стояла, словно на границе здравого смысла. Фартук её был измазан капустным соком и чем-то, что категорически отказывалось идентифицироваться. Она открыла блокнот, но не писала. Её глаза говорили больше, чем любое следственное постановление.

– Ну? – Дмитрий склонился к ящику, поправляя кепку и одновременно теребя ключ. – Пора узнать, чем нас кормят на этой базе. Или не кормят.

– Не трогай руками. Ты уже один ящик – Толика – распаковал. И что? Пшик с картошкой.

– Толик был напуган. Это признак вины.

– Это признак того, что ты выглядишь, как инспектор из «Операции “Ы”», только менее интеллигентный.

Она откинула крышку. Ящик скрипнул, как завсклад на утренней планёрке, и открылся… пустотой. Даже запаха мяса не было. Только тонкий аромат дерева, капустной гнили и чьей-то отчаянной лжи.

Марина опустила блокнот. Посмотрела на дно ящика, потом на Дмитрия.

– Пусто. Как в отчётах за 2025-й. Только без графика на обложке.

– Может, уже вынесли?

– Или вообще не клали. Ты хоть понял, что сделал? Ты спугнул мальчишку с ключом и гравировкой «Лето-79». Он теперь где-то в кустах, дрожит, а у нас – ящик с капустной тоской и судимость по статье «Самоуправство с элементами комедии».

Дмитрий, всё ещё державший ключ, приподнял бровь.

– Ключ – улика. Ты не видишь, как всё складывается?

– Я вижу, как ты складываешь домик из картошки и фантазий. Мы не на даче, мы на овощебазе. Здесь всё тухнет быстрее, чем твои идеи.

– А по-моему, мы на пороге разгадки. Ключ у нас. Толик сбежал. Пустой ящик. Значит, кто-то здесь точно выносит товар.

– Правда? А может, кто-то просто подписал ящик «мясо», чтобы завмаг не понял, что в нём... ничего. Как в твоём плане.

– У меня был план.

– У тебя была импровизация, закатанная в уверенность и поданная без гарнира.

Дмитрий подошёл ближе. Ухмылка на лице исчезла, глаза стали серьёзными. Он заговорил тише.

– Я видел, как он посмотрел на этот ящик. Он дёрнулся. Это не случайность.

– Ты дёргаешься, когда видишь пломбир, но это не делает тебя преступником.

– Не сравнивай Толика с пломбиром. Он менее вкусный и гораздо подозрительней.

Марина закатила глаза и сделала шаг в сторону. Она открыла другой ящик – внутри аккуратно лежали мешки с морковью. Под одним из них — газетная вырезка с рецептом мясного студня и словом «Проверено» в кружке красного карандаша.

– Ты думаешь, это послание?

– Или инструкция, – Дмитрий хмыкнул. – Похоже, кто-то здесь не только ворует, но и кулинарит.

– Великолепно. У нас улика – студень. Ты будешь это защищать в суде?

– Конечно. Как свидетель – Толик, как вещественное доказательство – холодильник, как обвиняемый –