– Ради Родины? – Она швырнула авоську ему под ноги. – Ради своей харизмы! Ты бы ещё пальто заложил! Или меня!

– Ну, пальто... – начал он, но замолчал, увидев её лицо.

– Лучше бы ты продал свою кепку! Или свою... – Она запнулась. – Хотя кому она нужна?!

– Ну, масло-то у нас есть? – Развёл руками он. – И информация! Участок, техника, Югославия. Виктор теперь под колпаком.

– Под каким колпаком? Под твоим идиотизмом?

Они вышли из гастронома под гул толпы, который на мгновение стал тише — публика ждала продолжения. Но Марина молча шла по тротуару, как танк, неся в себе ярость и блокнот.

– Вечером едем под Лобню, – процедила она. – Если ты ещё раз обменяешь мои вещи на сметану, я обменяю тебя на собаку. Немецкую. С документами.

Дмитрий поправил кепку, вздохнул и кивнул.

– Немецкая... импортная, – пробормотал он. – Ну, хоть не югославская.

Марина не ответила. Она уже писала в голове список: дача, техника, Виктор, масло, часы. И один следователь, нуждающийся в перевоспитании.

День за окном стоял такой, будто его нарисовали на листе ватмана пятого класса — всё плоско, тепло и безлично. Комната бабы Нюры дышала нафталином, цветастыми обоями и тяжёлым радиоголосом Людмилы Зыкиной, возвещающим о Москве, в которой, судя по тону, не было ни дефицита, ни кильки. Радиоприёмник «ВЭФ» стоял на скатерти с разводами от банки, как памятник эпохе недосказанности.

Марина сидела на скрипучем стуле, как на допросе: напряжённо, с блокнотом в руках, в котором страницы уже не листались, а шуршали, как шпионская депеша. Волосы распались на фронты, платье мялось по оси позвоночника. Она бросала взгляды то на пачку масла, то на Дмитрия, и каждый взгляд можно было продавать как уксус.

– Ты продал мои часы за это, – сказала она, указывая пальцем на масло, как прокурор на улику. – Герой. Блестящий. В прямом смысле.

– Ты бы до сих пор в очереди стояла, – пожал плечами Дмитрий, стоя у окна и теребя галстук. – А так – и масло, и след. Виктор, дача, импорт. Почти детектив. Только с консервами.

– Почти развод, – Марина вернулась к блокноту. – Без залога.

Баба Нюра в это время суетилась у стола, переставляя тарелку с килькой так, будто от её положения зависела стабильность в экономике. В красном платке, с лицом, как у председателя колхоза на премии, она смотрела на масло с одобрением, как на диплом внука.

– Молодец, Димочка. Ты не следователь, ты – талон на удачу, – она поставила компот на стол. – А ведь я сразу поняла: в тебе жилка есть. Блатная.

– Спасибо... – Дмитрий кивнул, но слегка попятился. – Хотелось бы, чтобы это не звучало, как диагноз.

– Без блату тут не выживешь, – поучительно произнесла Нюра, разливая компот, как бы святую воду. – Надо всё доставать. Менять. Уметь. У меня своя система. Вот Галка в аптеке, у неё я за марлю мыло получаю. Мыло меняю на кофе у брата его жены, он на мясокомбинате. А уж кофе — это универсальная валюта. Даже к портному можно сунуть, если фрак надо. Или гроб.

– Прямо цепочка поставок, – усмехнулся Дмитрий. – Только без интернета. И здравого смысла.

– А у Виктора, – продолжила Нюра, игнорируя. – Тёща в текстильной. Хвастался, что ткань импортная у него, на дачу таскает рулонами. Подпольная мебельная лавка у них там. Шьют, красят, пилят. А на документы – тишина. Всё «личное».

Марина записывала молча, но с таким лицом, будто писала донос собственной рукой. Она приподняла глаза.

– Светлое будущее... Это где кефир без очереди? Или там вместо масла сразу дают адвоката?

– Или хотя бы чай, – прошептала она себе, глядя на банку компота. – Не из подвала, а из листа.

– Почему колбаса пропала? – Вдруг встрепенулся Дмитрий, хлопнув ладонью по подоконнику. – Потому что план её съел!

Марина закрыла блокнот с жестом врача, закончившего вскрытие.

– Ты ещё анекдот расскажи про три сорта колбасы: для начальства, для знакомых начальства и для музея.

– А у тебя, Мариночка, – вмешалась Нюра. – Всё прагматика. А ты попробуй с улыбкой, по-человечески. Не всё ж как в налоговой: талоны, отчёты, выговоры. Жизнь – это же... – она замялась, – ...это как рынок. Без гарантий. Но с перспективой.

– Только с мухами, – буркнула Марина.

– И со спекулянтами, – добавил Дмитрий. – Но весело. Мне это всё нравится. По-своему.

– Конечно, – вскинулась она. – Ты же отдал мои часы за пачку сливочного веселья!

– Ага. И получил улики. Почти по Госту. Что скажешь?

– Скажу, что если ты завтра предложишь мои серёжки за гречку, я тебе устрою допрос с пристрастием. Ванна, швабра, тазик – всё будет.

Баба Нюра прыснула в платок.

– Любовь у вас, конечно, странная. Но живая. Хоть бы картошку кто купил...

Они сидели ещё минут десять: Дмитрий жевал воздух и самодовольство, Марина шевелила ручкой и злилась без права на выход. За стеной кто-то спорил о талонах, радио пело о Родине, килька пахла поражением, а пачка масла стояла, как символ победы — маленькой, сомнительной, но нужной. Как всё в этом расследовании.

Радио «ВЭФ» вяло шипело, как подгоревшая манная каша, и издавало голос, похожий на Брежнева в наушниках: глухой, уверенный, будто даже сам эфир был в отпуске. Людмила Зыкина давно смолкла, уступив место мужскому баритону с долгими паузами, словно оратор перебирал карточки с тезисами, забыв очки.

– ...товарищи, в пятилетке особое внимание уделяется переработке картофеля...

Марина подняла глаза от блокнота, посмотрела на компот, потом на кильку. Всё в пределах переработки, но перспектив не наблюдалось. Свет из окна падал на ковёр с оленями, превращая их в выцветших свидетелей чьей-то личной трагедии. Запах нафталина прибавился: баба Нюра открыла шкаф, и оттуда, кажется, выглянула сама эпоха.

– А ведь правильно он говорит, – кивнула Нюра, поправляя платок. – Только не всё до нас доходит. У нас вон Виктор... – она понизила голос, – хвастался, что у него на даче мебель импортная. А говорил – с тёщиной стороны. Ага, из ЦК, наверное.

Дмитрий, стоя у радио, расцвёл. Он покачивался в такт радиомузыке и подпевая себе под нос, ловил каждое