– Не смешно, – буркнула Марина, уставившись на стеклянные бутылки с кефиром.

Они стояли, как экспонаты в музее: стройные, потные, обречённые.

– Ты же хотела вжиться в эпоху.

– Я хотела вжиться с нормальным завтраком, а не с уксусом в ноздрях и ватой в голове.

Лида, за прилавком, взвешивала кефир с видом Микеланджело, формующего «Давида» из пластилина. В платке с цветами, румяная, с усмешкой, будто знала всё на свете и чуть больше.

– Следующая! – Крикнула она, глядя мимо Марины.

– Я, – сказала Марина, шагнув вперёд, и протянула авоську. – Кефир. Две.

– Талоны где?

– Какие талоны?

– На кефир, дорогуша. Сегодня только по спискам. С утра приезжали из райкома, выдали один ящик, и всё. Кто не в списке – тот не в форме.

– И где эти списки?

– У заведующего. А может, и не у него. У нас всё так – у кого надо, у того и есть.

Дмитрий нагнулся ближе, облокотился на прилавок, как бы случайно. Кепка съехала, галстук вывернулся, но взгляд был обволакивающе дружелюбным:

– Лидочка, скажите, а заведующий, случаем, не Виктор?

Лида хмыкнула, поглядела на него с интересом, прищурилась:

– Ну а кто ж ещё? У нас тут не Министерство. Один человек, один подвиг.

– А подвиг, случаем, не ежедневный?

– Смотря, в каком смысле... – Её улыбка стала шире, а голос тише. – У него жена в больнице, а дефицит в кладовке. Если вы понимаете, о чём я.

Марина скривилась. Дмитрий всё ещё держал обаяние в боевой готовности.

– То есть, он может... помочь? С продуктами?

– Если вы ему понравитесь, – Лида усмехнулась. – Но вам, красавчик, придётся постараться.

– Я постараюсь, – кивнул Дмитрий с таким выражением, будто подписал смертный приговор с нотками флирта.

– Постарается он, – буркнула Марина, оттягивая его от прилавка. – Если я завтра увижу тебя с бантами и в халаце – пеняй на себя.

Они вышли из гастронома, в котором зазвучала новая волна возмущённых голосов. Марина швырнула авоську через плечо, как партизанку.

– И что теперь?

– Завтра утром – опять сюда. Ты займёшь очередь, я – разговор с Виктором. У нас есть план.

– У нас есть дефицит, план, очереди, список, Лида и кефир в зоне недосягаемости. Прямо как в сказке.

– Именно. А ты – героиня. Не ворчи.

– А ты – Шапокляк. Без крысы, но с намерением.

Они шагали по улице, мимо «Жигулей», припаркованных так, будто их расставляли в панике. Город шумел обычным августовским утром, как ни в чём не бывало. Только на стене гастронома старел плакат с лозунгом: «Экономика должна быть экономной!» – и портрет рабочего, который уже давно всё понял, но молчал.

На следующее утро гастроном встретил их кислым запахом кильки, влажной духотой и новым лозунгом на дверях, написанным от руки: «Кефир не спрашивать! Всё по спискам!». Рядом кто-то пририсовал усики к портрету рабочего на стене — тот теперь смотрел с выражением, как будто и сам бы с удовольствием дал по спискам, но не тем.

Очередь уже извивалась к прилавку, как кишечник голодающего социализма. Женщины в платках бурчали, как самовары, шептали про новую партию масла, и время от времени зыркали на Марину, которая стояла у стены, сжимая авоську так, будто собиралась душить ею. Её платье помялось, начёс окончательно пал, как мораль у завмага после получки. Она видела, как Дмитрий поправляет кепку, и знала — сейчас начнётся.

– Ты опять собрался... это... – прошипела она, не отрывая глаз от прилавка. – Очаровывать? На голодный желудок?

– Шарм, Мариш, – шепнул он, словно произносил пароль к подпольному холодильнику. – Это как талоны, только личного производства.

Он шагнул к прилавку с выражением лица, как у героя кинофильма, которому вот-вот вручат орден за трудовые подвиги в сфере соблазнения. Галстук болтался, кепка сползла, а улыбка — как у человека, который помнит, где заначка.

– Здрасьте, Лидочка, – протянул он, нависая над прилавком, как дождь над уборкой урожая. – У вас тут, говорят, масло излучает свет истины?

– А у тебя, – фыркнула Лида, не поднимая глаз. – Часы, как у секретаря райкома. Поддельные?

– Настоящие. Подарок жены, – с гордостью сообщил Дмитрий. – Но если ради дела социалистического и одной важной информации... могу ими пожертвовать. Временно.

– Ты мне тут не флиртуй, – сказала она, наконец взглянув. – Тут не Балетная касса. Тут – гастроном.

– А я и не флиртую. Я – обмениваю. Честный бартер. Часы – за информацию и масло.

Лида хмыкнула. Очередь замерла, притворившись заинтересованным натюрмортом.

– А если я скажу, что масла нет?

– Тогда часы всё равно у тебя. Потому что я в тебя верю. А вера в наше время – редкий продукт.

Лида глянула на него долгим взглядом, в котором было всё: скука, интерес, тоска по юности и уважение к старой школе бартера. Потом кивнула.

– Сними.

– Часы?

– И галстук, если не жалко. Он меня нервирует.

– Часы – да. Галстук – символ профессии.

Он снял часы и положил их на прилавок, как будто преподнёс дар древнему идолу. Лида взяла их, покрутила, прикусила губу, потом вздохнула и полезла под прилавок. Из недр цивилизации она извлекла брикет масла в обёртке с надписью «Для служебного пользования».

– Иди сюда, – прошептала она, наклоняясь к нему. – Только никому. Виктор, завмаг, на даче сейчас, с друзьями. Вчера хвастался, что вся техника у него импортная – из Югославии. Представляешь? Холодильник, магнитофон, миксер. Всё – как у Брежнева, только в деревне.

– В деревне? – Уточнил Дмитрий, сузив глаза.

– Под Лобней. У него там участок. Новый. А купил – по документам от жены. Хотя та лежит с гипсом, а не с лопатой.

– Очень интересно... – протянул он, подмигивая. – Лида, вы спасли два желудка и одно расследование. А ещё – мою веру в кефирную торговлю.

Он повернулся и пошёл прочь, держа масло в руке, как знамя. Но не успел сделать трёх шагов, как услышал:

– Ты с ума сошёл?! – Это была Марина.

Её голос дрожал, как пудинг на демонстрации.

– Что?

– Это были мои часы! Мои! Подарочные! С гравировкой: «За выносливость в браке»!

– Мариш, – попытался он улыбнуться, но та улыбка напоминала подвиг перед