Радиоприёмник «ВЭФ» бормотал, будто недовольный пенсионер в очереди:

– …по итогам первого полугодия производство ватных одеял в Татарской ССР увеличено на семь процентов…

Запах нафталина и варёного компота смешался с влажной нотой кильки, оставшейся с ужина, и навис над съёмной комнатой плотным советским облаком. Ковёр с оленями висел на стене, как немой свидетель бытового заговора. Марина сидела за столом, перебирая кассеты и документы, словно участковый бухгалтер, пытающийся найти смысл в хаосе.

– Ты бы хоть кепку снял, – пробурчала она, не поднимая глаз. – А то от тебя уже пахнет хроникой.

– Лучше хроникой, чем твоим начёсом. Он сегодня похож на археологический слой, – отозвался Дмитрий, натягивая галстук, как удавку.

– Зато без шуток про Брежнева, спасибо и на этом.

Дверь скрипнула, и в комнату вплыла баба Нюра с банкой компота в руках. Платок на голове был красно-белым, будто она только что вернулась с демонстрации, а не с кухни.

– Ну, голубчики, налейте себе, а то остынет, – сказала она и хлопнула банку об стол так, будто ставила точку в речи генсека.

Марина взглянула на бабу Нюру с тем же выражением, с каким налоговый инспектор смотрит на неподписанную декларацию.

– Анна Петровна, вы вчера упоминали… базу. Овощную. И завмага. Вы не могли бы… подробнее?

Баба Нюра прыснула смехом, наливая компот в стаканы.

– А то! Там у нас давно чёрт знает что творится. И колбаса исчезает, и магнитофоны. Один раз даже ткань целую фуру спёрли! А всё – Виктор. Завмаг. У него дача такая… знаете… с ковкой. Представляете? В 79-м! Ковка! Это ж как золотые зубы у продавщицы хлеба.

– И вы уверены, что он замешан? – Уточнила Марина, записывая в блокнот. Почерк дрожал, как линия пульса на мониторе.

– Я уверена, что он не святой, – отрезала баба Нюра. – У кого в квартире три магнитофона? И один из них – японский!

– «Японский» – это диагноз, – вставил Дмитрий. – В моём детстве такие были только у богов и у криминала.

– Во-во! – Обрадовалась баба Нюра. – А ещё он жену на курорт отправлял. В Болгарию. Каждый год!

Марина приподняла бровь:

– На зарплату завмага?

– Ну конечно, – фыркнула баба Нюра, – Она у него, знаете, как у лётчика-испытателя. Только в профиль.

Дмитрий тихо прыснул, прикрыв рот рукой.

«Это дело – золотая жила. Или трясина. Или и то и другое».

– А вы говорили, что и телевизоры пропадали? – Марина ткнула пальцем в «Рекорд».

– Так один и есть, с овощебазы! – Бодро отозвалась баба Нюра, как будто сообщала рецепт борща. – Мне его племянник подарил. А он как раз у Виктора грузчиком.

Марина села ровно. Ручка в блокноте застыла.

– Вы уверены?

– Конечно. Он тогда сказал: «Тётя Нюра, вот тебе ящик – за помощь». Я думала, за какую помощь? А потом поняла. Я ведь когда-то… – она понизила голос, – …его с проверкой предупредила.

– Блестяще, – пробормотала Марина. – Мы сидим на вещественном доказательстве. На табуретке. Рядом с килькой.

Дмитрий повернулся к жене:

– Значит, у нас завмаг с тремя магнитофонами, тётка-осведомитель с телевизором из дела и фура ткани, ушедшая в небытие. Хочешь сказать, это всё связано?

– Хочу сказать, если мы докопаемся до истины – возможно, нас выбросит обратно. Или посадят. Пока неясно.

Баба Нюра, допив компот, вытерла губы уголком фартука:

– А вы точно из райцентра? А то больно уж вы… спрашиваете умно.

Марина вздохнула:

– Мы просто… любознательные. Народный контроль.

– Ага, – Дмитрий ухмыльнулся. – С элементами самодеятельности.

Баба Нюра почесала затылок:

– Ну-ну… Смотрите там, не угодите, как Володька с пятого. Тот тоже интересовался. А теперь в санатории закрытого типа. На 10 лет.

Марина встала, блокнот прижала к груди.

– Спасибо, Анна Петровна. Мы вас больше не отвлекаем.

– Да мне что, я ж пенсионерка, – улыбнулась баба Нюра. – Вы если что… аккуратнее с этим делом. Оно как бы… замороженное.

– Как килька, – буркнул Дмитрий.

Когда баба Нюра вышла, прихватив банку с остатками компота, тишина повисла в комнате, как плакат о вреде тунеядства.

Марина повернулась к Дмитрию:

– Завтра – база. Сегодня – план.

– А у меня уже есть. Я штурмую Виктора с обаянием. Ты берёшь кассету и блокнот. Допрос с пристрастием.

– Ты хочешь снова импровизировать?

– Нет. Я хочу быть легендой.

– Тогда хотя бы сними кепку. Легенды не носят шапки, как из передачи «Очевидное — невероятное».

Он снял кепку и с достоинством положил её на телевизор, словно корону на пьедестал.

– Теперь всё серьёзно.

– Тогда молчи и пиши. У нас есть завмаг, дача и килька. Значит, есть шанс.

Радио на столе тихо выдавало Людмилу Зыкину, как будто боялось потревожить утреннюю советскую идиллию:

– …а над Москвою — синие ночи, любимый город в сердце моём…

Запах нафталина, варёного компота и старой фанеры напоминал Марине о бабушкином чулане, где когда-то жили мыши и тайник с советским бельём. Сейчас же она сидела за столом, перед ней – картонная коробка, набитая воспоминаниями и уликами. На коленях лежал блокнот, исчерченный записками так, будто она писала не по делу, а черновик для КГБ.

– И что у нас тут, – пробормотала она, доставая одну из кассет. – Boney M. Как трогательно.

– Ты лучше вслушайся в название, – Дмитрий наклонился над коробкой. – Это же… «Ночной экспресс». Я под неё в седьмом классе первый раз танцевал. С Валей из шестой «Б».

– Информация, без которой я прекрасно жила, – сухо ответила Марина. – Где здесь хоть что-то, связанное с овощебазой?

Дмитрий в этот момент пальцем провёл по корпусу телевизора «Рекорд». Он был тёплым, как будто только что вещал что-то из параллельной реальности.

– Он греется. Хотя отключён, – задумчиво произнёс он. – Может, это не телевизор, а портал?

– Или у него просто коротит от старости, как у тебя с логикой.

Из коробки показалась поддельная квитанция. Марина сразу выпрямилась, словно её подали током:

– А вот это уже интересно. Квитанция на списание мяса. Подпись какая-то… «Киселёв», печать кривая… И причина – «порча вследствие оттепели». Учитывая, что это август, а холодильники у них промышленные…

– Мясо испортилось от… оттепели?