– Это не просто сплетни, – тихо сказала Марина. – Это зацепка.

Она достала ручку, записала: «Дача, часы, мясо, талон. Фабрика колбасных миражей». Страница блокнота уже была наполовину исписана, но именно сейчас у неё снова появилось лицо бухгалтера на охоте.

Из радиоприёмника раздалось:

– А сейчас — музыкальная композиция в исполнении ансамбля «Самоцветы». «Мой адрес — Советский Союз».

– Ну вот, – вздохнул Дмитрий. – Сейчас я снова растрогаюсь.

Он начал напевать вместе с радиоголосом, глядя в окно. Во дворе дети играли в мяч. Один из них скакал в резиновых сандалиях, будто прямо из его детства. У мальчика была майка с белкой, мяч – с трещиной, но счастье – свежее, как бутылка «Буратино» из холодильника.

– Ты бы лучше думал, чем петь, – сказала Марина. – Мы всё ещё не знаем, как отсюда выбраться.

– Я предлагаю пойти на овощебазу. Под видом работников. Внедриться, так сказать, в толщу капустной массы.

– Ты опять без плана лезешь, – отрезала она. – Это как в прошлый раз. С судом и телепортацией. Напомни, как это закончилось?

– Тем, что мы снова вместе. На кухне у бабушки. Не всё так плохо.

– Ещё одна шутка, и я от тебя отрегистрируюсь в ЗАГСе задним числом.

Дверь скрипнула. Баба Нюра просунулась, как домовёнок с кастрюлей информации:

– Вы это… телевизор не таскайте. Оставьте тут. А то у нас в доме один участковый. Он если увидит, что вы его по улицам носите, подумает, что с вами плохо.

– Мы не носим. Мы храним, – сказал Дмитрий. – Это объект культурного значения.

– Вот и храните, – кивнула баба Нюра. – А сами идите. Погуляйте. Посмотрите, как у нас тут. Только паспорт не теряйте. У нас без паспорта даже в очереди стоять нельзя.

Марина кивнула, закрывая блокнот.

– Спрячем телевизор в шкаф, коробку – под кровать. А потом пойдём. Слушать, смотреть, думать.

– И колбасу нюхать, – добавил Дмитрий.

Она не улыбнулась. Но в глазах мелькнуло: «Если ты снова сделаешь глупость, я тебя сама сдам в 1979-й навсегда».

Он поправил воротник. И не стал петь дальше.

Радио на столе шептало бодро, как секретарь на собрании профсоюза:

– …и благодаря усилиям ударников, план по пошиву ватников в Удмуртии перевыполнен на 127 процентов…

Марина склонилась над коробкой, вытягивая кассеты, как хиромант, выуживающий судьбу из рукава. Пальцы сжались на одной — облезлая этикетка, кривыми буквами выведено: «Boney M». Она посмотрела на неё, как на собаку в костюме зайца.

– Вот теперь точно всё. Мы застряли. В 1979-м. С килькой, комодом и диско, – пробормотала она.

– Не драматизируй. Boney M – это ж почти как посольство прогресса, – отозвался Дмитрий от окна. Он теребил галстук, как будто тот мешал ему дышать.

– Тут даже наушников нет. Как жить?

– Через радио. Оно, кстати, классно играет. Голос у диктора – как у Берии, если бы тот читал прогноз погоды.

– А у тебя голос – как у брачного афериста, читающего меню.

– Спасибо. Я работал над этим.

Марина нашарила в коробке обрывок бумаги. Пожёлтевший край, машинописный шрифт, в верхнем углу: «Проект Хронос». Ниже – строки, зачёркнутые, но одна выделялась: «…поставки излишков на овощные базы в приоритетном режиме...»

Она подняла глаза, зрачки сузились:

– Кража на овощебазе. Вот же оно.

– Проект Хронос? – Дмитрий отлип от окна. – Звучит, как если бы Гагарин открыл ИП.

– Слушай сюда. У нас есть кассета, документ и баба Нюра, подозрительно часто упоминающая завмага. Всё указывает на одно место. Завтра идём на базу.

– Ура! – обрадовался он. – Надену телогрейку и пойду под видом... ну, не знаю… фаната баклажанов.

– Мы пойдём, как проверяющие. Я подготовлю легенду, список вопросов, образец подписи.

– Образец подписи? Господи, ты что, хочешь допрос с протоколом?

– Да. А ты?

– Я просто хотел немного... ну... импровизации. Очарую завмага, заведу разговор про профсоюзы, доберусь до истины через харизму.

– Твой шарм уже закинул нас сюда. В эпоху без антибиотиков и интернета!

– Не злись. Мы хотя бы живы. И у нас Boney M.

– Если ты ещё раз скажешь Boney M, я запущу кассетой тебе в галстук!

Дмитрий замолчал, уставившись на телевизор «Рекорд» в углу. Он молчал, как будто экран мог включиться сам и дать совет. Но тот был тёмен, как будущее их брака в этом времени.

Марина вернулась к блокноту. Писала чётко, подчёркивая:

«1. Проверка овощебазы

2. Допрос завмага

3. Контроль за Нюрой (возможно, осведомитель)

4. Не доверять Дмитрию вблизи колбасы»

Он откашлялся:

– Слушай, Марин... Я правда хочу помочь. Просто по-своему. Не по списку.

– По-своему ты уже надел кепку и сказал, что это «приключение».

– А разве нет?

– Это не приключение. Это – потенциальное уголовное дело. И всё потому, что ты решил покопаться в ящике у странного учёного в субботу утром.

– Я хотел спасти день. Сюрприз для жены. Переместиться в другую реальность – не звучало, как плохой план на годовщину.

– А в результате? Мы среди нафталина, компота и социалистического реализма!

Он подошёл ближе, присел на край стула, взял в руки кассету.

– Но мы вместе. Даже если это временно... Или вечно. Кто знает.

Она молча забрала кассету и положила обратно в коробку.

В комнате наступила тишина. Радио переключилось на музыку. Те же знакомые аккорды, будто надругательство судьбы:

– Мой адрес – не дом и не улица,

Мой адрес – Советский Союз…

Они замерли. Марина глядела в блокнот, Дмитрий — в окно. Там дети снова играли в мяч. Один из них засмеялся, точно так же, как соседский мальчишка из их дома в 2025-м. Смех — универсальный язык. Только всё остальное… всё остальное было другое.

Свет на обоях играл жёлтыми полосами, как график жизни, ушедшей под откос. Комната дышала затхлостью, но в ней была цель. И план.

А пока они молчали, песня закончилась. И диктор объявил:

– А теперь, товарищи, вновь к трудовым достижениям…

Марина резко встала.

– Завтра – база. Сегодня – спим. Ты спишь на полу.

– Как в командировке? – попытался пошутить он.

– Как на исправительных работах. С ностальгией. И без подушки.

Он вздохнул.

«Значит, действительно начинается расследование. Только без шляпы и трубки. И с килькой».