на стол ещё тарелку с нарезанным хлебом. – Килька, прямо из «Океана», по блату. Компот — из дачного крыжовника. У сестры зять в пекарне работает, у него всё своё.

Она говорила, как будто сразу оправдывалась за всё, что происходило в радиусе трёх метров.

Марина сидела на скрипучем стуле, поправляя осевший начёс. Платье топорщилось на коленях, а вилка с килькой зависла в руке, как у скульптуры «Советская нерешительность».

– Это еда… или наказание? – прошептала она Дмитрию, не глядя.

– Это традиция, – отозвался он, встав у радиоприёмника «ВЭФ». – Её нельзя не уважать. Надо просто быстро пережить.

Он нажал кнопку, и из динамика полилась песня «Мой адрес — Советский Союз». Она заполнила комнату, как густой мёд, только без пользы для здоровья.

– Вы точно из райцентра? – подозрительно спросила баба Нюра, поставив на стол банку с кефиром. – А то вы какие-то… культурные. И говорите как в кино.

– Мы такие и есть, – поспешно сказала Марина. – У нас там… школа дикции. Для сотрудников.

– И для мужей тоже? – кивнула баба Нюра на Дмитрия.

– Особенно для мужей, – процедила Марина.

– Так вы по какой линии командированы?

– По линии… – замялась она. – Специальной. Особо-хозяйственной.

– Санитарная экспертиза, – подхватил Дмитрий. – Обследуем помещения на предмет дефицита.

– На предмет чего?

– Условного наличия, – дипломатично добавила Марина.

– А-а-а… – протянула баба Нюра, но лицо её всё равно осталось настороженным. Она наливала компот так, будто проверяла, не превращаются ли их руки в щупальца.

– А вот у нас тут, знаете, – вдруг заговорчески понизила голос старушка, – завмаг один… говорят, дачу строит. Деревянную. А зарплата у него — считай как у моего покойного Николая. Плотника. Ну откуда, спрашивается?

Марина приподнялась. Блокнот она достала из коробки, аккуратно, как дежурный фельдшер — бинт.

– Как зовут? Где дача?

– Да кто ж его знает. Завмаг и завмаг. У него часы «Полет», между прочим. А у меня сын в стройотряде, так он таких даже в руках не держал. А вы спросите в очереди за кефиром — там всё знают. У нас район разговорчивый.

– Я это запишу, – пробормотала Марина, делая пометку. «Завмаг. Дача. Часы». Блокнот пах килькой. Всё здесь пахло килькой.

– А можно ли у вас… комнату? – добавил Дмитрий. – На пару дней. Пока командировка. Мы тихо. Мы интеллигентно.

– Комнату-то можно, – хмыкнула баба Нюра. – Только спите головами к окну, а не к стене. У меня тут одна семейная пара… да так ругались, что даже ковёр обиделся. Сняла — до сих пор пятно видно.

– Мы не ругаемся, – сказал Дмитрий, улыбаясь. – Мы… конструктивно спорим.

– Ну-ну, – баба Нюра поджала губы. – Тогда кильку доедайте, а то куда ж потом остатки девать?

Марина с усилием сделала глоток компота, сморщилась и пробормотала:

– Вкус, как у ностальгии. Только кислее.

– Это крыжовник. Он всегда такой.

– Да, и слегка пахнет гипсом, – добавил Дмитрий, глядя в окно. – Но честно: вкус детства. Моей мамы. Только я тогда всё-таки предпочитал пиво.

Баба Нюра покосилась на него, как будто он признался, что водит поезд без прав.

– А телевизор? – вдруг спросила она, указывая на «Рекорд» в углу. – Ваш? Или с овощебазы прихватили?

– Наш, – быстро сказал Дмитрий. – Командировочный. Для внутреннего инструктажа.

– Угу, – протянула баба Нюра. – Только не включайте. Он у меня как обогреватель работает: греет душу, пока не орёт.

– Будем беречь.

Комната становилась всё душнее. Из радио доносилось:

– ...а теперь для всех, кто в дороге, звучит композиция «Снег кружится»…

Марина потянулась к своему блокноту снова, оторвала страницу с пометкой про завмага, сунула в коробку с вещдоками и, посмотрев на Дмитрия, тихо сказала:

– Надо работать. Надо выяснить, кто и что украл. И кто за этим стоит.

– А потом?

– А потом возвращаться. И в налоговую. И в суд.

– А если не получится?

– Тогда остаёмся. И заводим карточку на хлеб.

Баба Нюра принесла плед. С оленями. На лето.

Телевизор в углу замерцал. Буквально на секунду.

Марина это заметила. Дмитрий — тоже.

Но никто ничего не сказал. Пока.

День жарился на медленном огне. Комната, несмотря на сдвинутую фрамугу, всё равно оставалась душной, как баня перед пеной. Баба Нюра, шурша халатом и нафталином, открыла платяной шкаф, из которого вылетело облако памяти, пахнущее валидолом и прошлым.

– Вот, Маринушка, возьми платочек. В клеточку. Я в таком и в демонстрацию ходила, и в роддом. Универсальный, можно и голову, и чувства прикрыть.

Марина взяла платок двумя пальцами, как чек из супермаркета с неприличной суммой. Она сидела за столом, блокнот перед ней, компот рядом. Платье мялось на коленях, на щеках выступил румянец — то ли от жары, то ли от непрекращающегося шока.

Радио «ВЭФ», гнездившееся на краю стола, бодро вещало:

– …а к 1980 году мы планируем перевыполнить поставки металлопроката на 112%. В рамках новой пятилетки...

– Я не понимаю, – процедила Марина, глядя в блокнот. – Это комедия? Или это и есть жизнь?

– Это радиотеатр абсурда, – подал голос Дмитрий из-за занавески. Он стоял у окна, в белой рубашке и без кепки, которую бросил на стул. – Мне даже нравится. Всё как в детстве. Без Wi-Fi, но с пионерами.

– Тут всё как в налоговой, только без компьютеров, – прошипела Марина. – Бесконечный отчёт с музыкальной паузой.

– Зато романтика, – улыбнулся он. – У тебя компот, у меня дети под окном, радио с планом — всё, чего не хватало нашему браку.

– Ещё бы дырявый таз и книжку с рецептом холодца. Тогда точно – медовый месяц по плану ЦК КПСС.

Соседи за стеной вдруг заголосили. Женский голос визжал:

– Я говорю: талон был на мясо! А ты опять принёс колбасу из туалетной бумаги!

– Потому что мяса нет! Всё у завмага! – ответил мужской, явно отработавший голосом на фабрике крика.

Дмитрий насторожился:

– Завмаг? Опять он.

– Слушай, – Марина подалась вперёд. – Если кражи действительно есть, то всё сходится. Сперва очередь, потом сплетни, потом завмаг на «Волге».

– У него дача и часы, – напомнил Дмитрий. – И теперь ещё колбаса, судя по