слово из-за стены. Там шёл настоящий дискуссионный клуб:

– ...говорю тебе, Миша, талоны эти – фикция! Я вот стояла три часа, а дали одну селёдку и взгляд, будто я у них сына на фронте забрала...

– Так Брежнев виноват, что ли?

– Да нет, он старенький, чего уж... Но не сам же он решил, что сахара – ноль, а отчётов – тонна!

Дмитрий прыснул. Его глаза блестели так, как у школьника, поймавшего директора на слове «бардак».

– А ты слышала? – Повернулся он к Марине. – «Не сам же он решил»! У них там полная политическая комедия. Я бы это в протокол внёс. Как доказательство живости духа.

– Ты бы в протокол внёс свою кепку, – отрезала Марина, не поднимая головы. – И подпись: «Мягкой рукой добыл мягкое масло».

– Ну, не всем же быть карающим мечом. Кто-то должен быть дипломатом. Или анекдотом.

– Скорее, экспонатом.

Баба Нюра, тем временем, выкладывала на кровать скатерть с вышивкой, как реликвию.

– Вот это – польская. Через знакомую в Доме культуры. Меняли на чешский фарфор, но я сказала: фарфор – бьётся, а скатерть – живая. Как Ленин.

– Интересная метафора, – заметила Марина. – Только Ленин, насколько я помню, уже в стеклянной посуде.

За стеной снова оживились:

– А я тебе говорю, у Виктора на даче стол такой, что Шурка из стройуправления упал со стула и сказал: «В Швейцарии таких не видел».

– Угу. А у меня дома ковёр с тигром, но это не значит, что я в джунглях живу!

Марина выпрямилась, быстро записала: «Виктор – дача – импорт – свидетели: Шурка, ковёр, джунгли». Она вздохнула, потом тихо:

– Боже, я реально сижу в комнате с килькой и записываю, что кто-то упал со стула из-за швейцарского стола.

– Добро пожаловать в реальность. Тут весело.

– Тут душно.

– Это потому что шкаф открыли, – вмешалась Нюра. – Там у меня шинель мужа. И трёхлитровая банка с грушами. Груши прошлогодние, но дух держат.

– Как идеология, – буркнула Марина.

Радио снова ожило:

– ...и в заключение – слово товарищу с металлургического завода имени XX съезда...

– Ага, теперь и металлурги будут говорить, – скривилась Марина. – Мне казалось, в их ведомстве только кувалда, да и то не по лексике.

– Зато ты теперь знаешь, как работает информационная оборона, – ухмыльнулся Дмитрий. – Сначала радио, потом шкаф, потом ковёр, и ты уже не помнишь, зачем сюда пришла.

– А пришла я, между прочим, ради дачи с импортной мебелью, – холодно сказала она. – И если хоть кто-то ещё скажет «швейцарский стол», я клянусь, уроню его на голову Виктору.

– Только предупреди заранее. Я камеру настрою.

– И галстук поправишь?

– Конечно. Это же почти допрос.

Смех за стеной перешёл в кашель. В эфире опять заиграла Зыкина.

В комнате всё оставалось на месте: банка компота, пачка масла, тарелка кильки и воздух, густой от воспоминаний и маразма. Но в центре этой бытовой неразберихи Марина уже вырисовывала чёткую схему: Виктор, мебель, знакомые из ЦК – всё складывалось. Даже запах нафталина, казалось, стал пахнуть уликой.

Дмитрий прислонился к стене и с улыбкой посмотрел на жену:

– Всё-таки у тебя есть талант.

– К чему?

– К сарказму с доказательной базой. Это почти искусство.

– А у тебя – к вживаемости. Ты бы и в двадцать пятом веке выжил. В костюме с лейблом «дефицит».

– Главное, чтобы костюм был не из гобелена.

Они замолчали, каждый со своими мыслями. И только радио, как всегда, несло свет разума. Куда – неясно. Но уверенно.

Комната после ухода бабы Нюры казалась особенно тесной. Без её шаркающих шагов и постоянных междометий пространство наполнилось густой тишиной, в которой особенно отчётливо звучали клокотание радио и далёкие вопли с двора, где кто-то безуспешно заводил «Жигули» — в который уже раз.

Марина сидела за столом, исписывая блокнот нервными, чёткими строчками. Буквы ложились под линейку, как новобранцы на построении. Она прикусывала губу, косилась на пачку масла, как на вещдок с уликой, и старательно не смотрела на мужа.

Дмитрий стоял у окна, словно в кадре с художественным замыслом: руки в брюках, галстук слегка ослаблен, кепка брошена на стул, взгляд устремлён вдаль. Улыбка у него была на месте — но только внешне. Внутри кипела каша из адреналина, недовольства и неуверенности.

– Значит так, – раздался её голос. – Завмаг Виктор. Дача. Мебель. Проверить движение товара на складе. Сопоставить с отчётами. Допросить соседку с ковром и Шурку из стройуправления.

– Это не допрос, это сочинение на тему «Как я провёл лето в КГБ», – отозвался он, не поворачиваясь. – Хочешь, я просто подойду к нему и задам три вопроса? С нужной интонацией. И он сам нам всё выложит, включая план дачи и марку холодильника.

– Ага. Только не забудь сообщить ему, что ты прибыл из будущего, где у всех есть айфоны и совесть.

– Не все. У некоторых только шарм.

– Ты этим шармом мои часы обменял на масло. Вижу, как эффективно работает метод.

– Я спас завтрак. И открыл канал информации. Это не «обмен», это инвестиция в местный бизнес-климат.

– А у меня инвестиция в блокнот. И пока она приносит больше пользы, чем твои харизматические манёвры.

Марина резко поставила точку. Настолько резко, что у радио дрогнула ручка громкости.

– Слушай, – он обернулся. – Ты правда думаешь, что можно в этом сумасшедшем времени просто взять и всё спланировать? Это не налоговая, это Советский Союз. Тут очередь за йогуртом – уже криминал.

– Потому-то и нужен план. А не твоя интуиция, которую ты, кажется, забыл на таможне.

– Интуиция – это то, что говорит мне: Виктор что-то прячет. И если я к нему подойду не как контролёр, а как... союзник по дефициту – он сам меня пригласит на дачу. С шашлыком.

– Шашлыком?! – Марина повернулась, глядя на него как на лоботомированного. – Это твоя оперативная стратегия? Замаскироваться под любителя пикника?

– Не пикника. Системы. Советской системы. Я её чувствую, как гвоздь – молоток.

– Скорее, как бутерброд – пол.

– Завтра и проверим.

Он подошёл ближе, опёрся рукой о спинку её стула.

– Ты со своим блокнотом, я – со своей интуицией. Будем как два крыла одного следствия.

– Только