– Спасибо, – улыбнулся Дмитрий. – Так мы можем…

– Заявление в двух экземплярах, – отрезала она. – И справку из ЖЭКа.

Марина прикусила губу.

– У нас ЖЭК под боком, и всё равно нужен ЖЭК, – пробормотала она. – Логика на грани фантастики.

Они отошли от стола, и Дмитрий, довольный, шепнул:

– Видишь? Зацепка.

– Зацепка? – Она прищурилась. – Ты зацепился не за дело, а за Веру Павловну.

– Рабочая необходимость.

– Ага. Только попробуй ещё раз подмигнуть — и я лично попрошу у неё характеристику на тебя.

Телевизор у стены продолжал тихо жужжать, как будто понимал, что эта игра в советскую бюрократию только начинается, и конца ей пока не видно.

Коридор ЖЭКа был узким, как мышеловка, и пах тем, чем пахнут места, где бумага старше людей: чернилами, влажным картоном и чей‑то шубой, так и не досохшей с прошлой зимы. Над лужей у двери тусклая лампа выводила дрожащий круг света, в котором отражались двое — женщина в цветастом платье и платке, мужчина в узких брюках и с телевизором подмышкой, как с секретным чемоданом. На стене Брежнев наблюдал строго и как будто лично считал, у кого из них дрожат руки.

Марина сжимала авоську, в которой глухо постукивали уголки коробки с вещдоками, и другой рукой придерживала свежий пропуск — гладкий, ещё тёплый от руки Веры Павловны. Платок сполз, открывая непокорную прядь; она дёрнула его резче, чем стоило, и почти разорвала узел.

«Ещё чуть‑чуть — и я разорву всё: пропуск, план и его ухмылку», — мелькнуло в голове.

Дмитрий, перекладывая «Рекорд» с правого бока на левый, пытался держать вид человека, который и в гражданке остаётся при исполнении. Галстук растрёпан, как нервная система, кепка под углом, как аргумент, который никто не просил, — и в кармане шуршит бумага пропуска.

«Главное — не терять лицо. Всё остальное можно потерять и потом найти», — уверял он себя.

– Ты опять флиртовал, – сказала Марина тихо, но так, что в этом «тихо» слышались две недели будущей немоты. – Это не расследование, а цирк с усами.

– Мой шарм добыл нам зацепку, – отозвался Дмитрий и рефлекторно поправил кепку. – Твой план держал бы нас тут до ночи, а Виктор тем временем вынес бы склад на дачу и ещё с супругой шашлык пожарил.

– Твоя зацепка стоит ровно столько же, сколько твоя память, – она постучала пальцем по его нагрудному карману. – Пропуск держи. Держи, я сказала, а не носи, как открытку на 8 Марта.

– Да ладно тебе, – ухмыльнулся он. – Не бумага же судьбу решает.

– В этом здании бумага решает даже климат, – прошипела Марина. – Уронишь – утонем.

Очередь за их спинами загудела, как пчелиный улей на пожарной тревоге.

– По блату пошли! – Кто‑то из глубины коридора спрыснул словами, как уксусом в салат. – Без талона!

– Телевизор кто таскает? – Осведомилась другая, в очках, сверкая стеклами. – Опять вещание наладили? На нашу голову!

Дмитрий сдвинулся к двери, прижимая «Рекорд» бедром, и полез в карман, чтобы продемонстрировать миру, как уверенно бумага покоряется человеку. Бумага, впрочем, решила иначе: непослушным уголком выскользнула, вздохнула и, описав изящный дугой полёт, приземлилась прямо в лужу.

Лампа на потолке мигнула, словно тоже испугалась.

– Молодец, артист, – сказала Марина без эмоций, которые обычно предшествуют взрыву. – Бис будет?

Он наклонился, но телевизор потянул вниз, и он едва не спикировал с ним в воду. Марина рывком оттолкнула «Рекорд» к стене, сама упала на колено и выхватила пропуск двумя пальцами. Бумага мокро вздохнула у неё в ладони, чернила послушно поползли, превратив подпись в морскую звезду.

– Стоять. Не трогай больше ничего, – отрезала она, подняв взгляд. – Ни людей, ни предметы, ни судьбу, ни… фуражки начальства.

– Я высушу, – предложил Дмитрий примирительно. – Обаянием.

– Я высушу тебя взглядом, если не замолкнешь.

Она присела под лампой, ловя самый тёплый её круг, и начала обмахивать пропуск платком. Платок перенял влагу, как хороший сосед — чужой скандал. В углу шевельнулся телевизор: жужжание «Рекорда» было почти одобрительным, словно он в унисон убыстрял ламповое дыхание.

– Покажи, – Дмитрий наклонился рядом, и они столкнулись лбами. – Ай!

– Не лезь. Ещё раз – и я подпишу тебе командировку в вечность.

Он отпрянул, виновато прикусив язык. Внутри кольнуло: «Дурак. Даже бумагу не удержал. А ещё обещал дочке собаку. Ты что-нибудь удержать вообще способен?».

Он кашлянул, скрывая смущение.

– Смотри, печать жива, – выдохнула Марина, проводя ногтем по кругу штампа. – Подпись… тут можно домыслить. Если смотреть под углом и с верой в светлое будущее.

– Вера в светлое будущее осталась за столом, – заметил Дмитрий, кивнув туда, где Вера Павловна перелистывала папки, как колоду карт с заранее известным финалом. – Но мы… мы прорвёмся.

– Мы? – Она подняла бровь. – Мы – это я и пропуск. Ты – отдельная опция с сюрпризами.

– Это называется талант к нетривиальным решениям.

– Это называется потеря документов при свидетелях и под портретом генсека.

Очередь шевельнулась, и две фигуры прижали их к стене, как кулису актеров, у которых отобрали реплики. Из глубины коридора донёсся визг:

– Пишите два экземпляра! – Будто заклинание, которым поверяется гром.

Дмитрий крепче прижал к боку «Рекорд». Телевизор в ответ тихонько клацнул внутри, как бы говоря: «Держись, я тяжелее, но надёжней».

– Дай мне платок, – сказал он мягче. – Я аккуратно. По контуру.

– Ты аккуратно можешь только исчезать, – отрезала Марина, но платок отдала.

Он разложил пропуск на тёплом пятне света и начал ровно, размеренно проводить сухим краем ткани, будто успокаивал нервную лошадь. Чернила перестали расползаться и замерли, принимая вид причёски после парикмахера‑самоучки.

– Видишь? – Он попытался улыбнуться. – Жить будет.

– Будет. Если не уронишь второй раз, – Марина выхватила документ и аккуратно сложила его пополам, потом ещё раз. – Сюда.

Она сунула пропуск в внутренний карман платья, куда в прежней жизни прятала банковские карточки и чужие налоговые тайны. Сердце отлегло на пол‑удара. «Мы ещё держим строй. Мы не посыпались. Ещё нет».

– Кстати, – осторожно начал Дмитрий. – Про Веру Павловну… это была не диверсия. Это была разведка.

– Ага, разведка боем. Моими нервами.

– Но ведь… – он кивнул