class="p1">Чтобы ты понимала: я не испытывал сложностей с овладением медицинскими знаниями. Я легко осваивал и принципы работы человеческого организма, и диагностику, и необходимые назначения. Мог спрогнозировать исход заболевания. Все эти аспекты укладывались в голове совершенно естественно, чем я даже бывал недоволен. Говорили, что я исключительно одарен и способен на многое, а я не любил привлекать к себе внимание, никогда не желал славы. Мне внушала отвращение самоуверенность, свойственная многим моим коллегам. Знаешь, как говорил святой Петр? Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время.

Задача состояла в том, чтобы учиться, а не производить впечатление. Наш организм напоминает огромную сложную головоломку, каждый фрагмент которой четко вписывается в свое место – достаточно чуть отступить назад, и будет видна полная картина. Именно эта особенность в первую очередь влекла меня к медицине, хотя интерес к физике никогда не уходил на задний план. Разрешение загадок и тайн природы требовало некоторой обособленности, и мне это подходило. Сама жизнь учила меня держаться замкнуто.

Работа младшим врачом, особенно во времена, когда мне еще не присвоили квалификацию, стала совершенно противоположным опытом. Беспокойные смены, недосып, горы бумажной работы… Не к этому я готовился. Как ни прискорбно, медицинские карточки и рецепты были для меня едва ли не более важны, чем пациенты.

Первый раз мы с Наоко пообщались вне рамок профессиональных обязанностей, когда нам поручили одного больного. Она попросила меня рассказать пациенту о возможных вариантах хирургического вмешательства.

У нее были исключительно добрые глаза; именно на них люди в первую очередь и обращали внимание.

Когда мы вошли в палату, пациент встревожился: так часто случается при виде нового врача, особенно хирурга. Тем не менее взгляд Наоко, казалось, его успокоил. Он проникся уверенностью – мы пришли ему помочь.

Впрочем, тогда я об этом не задумался – в течение следующих двадцати минут мне предстояло посетить еще трех больных, потом описать в карточках последние две операции, а тем временем мой обед остывал в ординаторской. В общем, я, как робот, оттарабанил короткую речь об анестезии, методе вскрытия брюшной полости и периоде восстановления. Бедняга побледнел; в его глазах заметался страх.

– Вы точно хороший хирург? – робко спросил он. – Лучше у них нет?

На секунду остановившись на пороге, я раздраженно пожал плечами.

– Как я, по-вашему, должен ответить на этот вопрос?

Через пару часов Наоко нашла меня в служебной комнате, где я мрачно доедал остывший обед.

– Вам не стоило себя так вести, – заявила она, встав у стола.

– Как именно?

– Общаться с пациентом, словно он – не более чем требующая решения проблема.

Я уставился на нее.

– Мне было странно слышать его вопрос – он не имел никакого отношения к делу. Я изложил пациенту факты. Более ему ничего знать не требовалось.

– Ничего подобного, – возразила Наоко. – Вы рассказали ему ровно то, что вам необходимо знать как врачу. Больному нужно больше.

Я нахмурился, не понимая, как реагировать. Мы встретились взглядами, и я восхитился ее прекрасными карими глазами. Они останутся у меня в памяти навсегда.

– Многие считают эмпатией способность поставить себя на место другого в определенной ситуации, – продолжила Наоко, чуть наклонив голову к плечу и удерживая мой взгляд. – На самом деле они не совсем правы. Вы должны понять, каково приходится именно конкретному собеседнику, ведь его чувства могут существенно отличаться от ваших. Больному необходимо было услышать, что вы – замечательный доктор. Лучший на планете Земля. Разве так сложно удовлетворить желание человека?

– Мы тут все замечательные врачи, – махнул рукой я. – Я никому не уступаю, мне никто не уступает.

– Неправда! – фыркнула она. – Да вы и сами знаете. Я видела, как вы работаете с самыми трудными случаями. Некоторое время специально за вами наблюдала. У вас есть потрясающая особенность, Гарольд. Сталкиваясь со сложной задачей, вы… вы вспыхиваете, как спичка. Никогда такого не видела.

Я смущенно заерзал, а Наоко обошла стол и положила ладонь мне на плечо.

– Это дар, – сказала она, – прекрасный дар, но больше всего меня поражает, что вы о нем будто не подозреваете. Пытаетесь загнать его вглубь, отталкиваете от себя людей. Делаете все возможное, лишь бы выглядеть скромным парнем, а в итоге ваша душа от этих попыток черствеет.

Ее слова меня тогда зацепили и надолго запали в голову. Никто и никогда не был со мной настолько откровенен. Наоко, как человек прямой, всегда говорила в лицо, что о тебе думает.

С того дня я старался как можно чаще работать с ней в паре, брать у нее уроки жизни. Больница действительно не способствовала душевности, а Наоко была добра сама и меня учила чистой, неподдельной доброте.

Бывает, совершаешь некоторые поступки не потому, что так хочешь, а потому что стремишься стать человеком, которому на самом деле хочется их совершать. Наоко казалась мне именно таким, безупречным во всех отношениях человеком.

Начали мы с профессионального наставничества, однако затем отношения переросли в нечто большее. В некоторых случаях мы трудились до поздней ночи – иногда в ее квартире, иногда у меня. Обладая блестящим умом, Наоко тем не менее страшно переживала по поводу каждого врачебного решения. Она никогда не рассматривала пациента как проблему, видела в нем личность на фоне житейских обстоятельств, надежд и чаяний. При любом хирургическом вмешательстве Наоко тщательно оценивала эффект и долгосрочные последствия, способные сказаться на качестве жизни. Мы вместе анализировали каждый случай, обсуждали возможные варианты и вероятности. Во время обсуждения диагнозов Наоко обычно говорила, что я помогаю ей совершенствоваться, – и ошибалась. Это она заставляла меня смотреть на людей так, как я никогда не умел.

Наоко развивала во мне гуманиста.

Как только закончился этап ее кураторства и я сменил место работы, мы начали встречаться. Боюсь, даже не смогу тебе сказать, Хэтти, как именно начались наши личные отношения. Все произошло естественно – я будто прыгнул со скалы или отдался воле течения.

Хотя инициативу проявила она, видя, насколько я ею увлечен. Честно говоря, я в то время был настолько застенчив, что Наоко долго пришлось бы ждать шага с моей стороны. Возможно, она ждала бы его до сих пор. Через четыре месяца мы стали жить вместе в милой квартирке с двумя спальнями на севере Лондона. Нам хватало в ней места и для жизни, и для работы.

Сперва я страшно не хотел переезжать из своей, однокомнатной. Боялся лишиться привычного уединения, тишины… однако проблема оказалась надуманной. Все обстояло с точностью до наоборот. Наоко часто с головой погружалась в свои маленькие, сугубо личные