– В середине восьмидесятых мне довелось работать с исследователем Уильямом Кондоном. – Люди на мониторах заметно напряглись. – Вы его знали? Очаровательный человек, выдающийся нейробиолог. Нас наняли изучить природу странной череды убийств на Балканах. Местная полиция зашла в тупик, Интерпол тоже был сбит с толку. Меня пригласили в группу, поскольку точки, где произошли убийства, образовывали на карте необычные геометрические фигуры – убийца словно закодировал какое-то сообщение. Итак, полиции потребовался ученый, способный разобраться в подтексте послания. Порекомендовали меня. Увы, серия убийств получила широкую огласку, и в итоге на копов свалилось около сорока чистосердечных признаний. Каждый из признавшихся привел неопровержимые доказательства собственной виновности. Тридцать девять из них, разумеется, солгали. Возможно, что и все сорок. Из данных криминологической экспертизы следовало: во всех случаях действовал один и тот же человек. Как тут докопаться до истины?

Несколько человек на мониторах невольно наклонились к своим экранам, а один что-то записал на клочке бумаги.

– Как я уже упоминал вчера, случай Джона – сложная задача, тем более учитывая предсказание собственной смерти. Есть логичное, хотя и не слишком правдоподобное объяснение: он играл со мной, надеясь, что события будут развиваться именно так, как в итоге и случилось. Однако зачем он это делал, по-прежнему остается загадкой. Тем не менее имелась вторая, еще менее правдоподобная версия, которую мне следовало исключить.

Пара человек на экране одобрительно кивнули.

– Кондон на Балканах научил меня обращать самое пристальное внимание на так называемые микровыражения лица, зависящие от непроизвольных импульсов в миндалевидном теле мозга. Этот феномен был открыт Хаггардом и Исааком за несколько лет до нашей миссии, однако в криминалистике никогда не использовался. Исследование показывает: невзирая на способность человека лгать и выдумывать, на замедленной до предела записи мы можем увидеть мимолетное отражение настоящих эмоций. Эти вспышки длятся буквально доли секунды и в обычных условиях неразличимы, однако человеческий мозг контролировать их не умеет. Неважно, собираетесь ли вы солгать, сыграть или иным способом скрыть свои мысли. Микровыражения вас выдадут.

Улыбнувшись, я продолжил:

– Цицерон когда-то сказал: лицо – зеркало души. Интересно, понимал ли он, насколько попал в точку? Я изучил микровыражения лица Джона на предоставленной мне записи. Они проявлялись, хоть я и боялся, что ничего не обнаружу – настолько Джон был бесстрастен. Он вел себя, словно запрограммированный робот, и все же я заметил мгновенные отголоски подлинной эмоции. Джон испытывал отвращение, когда на него кричали. Я видел в его лице презрение и грусть. Даже… проблеск радости, когда он увидел меня.

Я покачал головой.

– Однако ключевой момент в другом: микровыражения появлялись не в качестве реакции на события, а возникали до их наступления. Поверьте, я много раз воспроизводил пленку. Фокус с колодой, допрос, самоубийство… Он не пытался ничего сочинять, знал обо всем заранее, словно видел предстоящее тысячу раз. Звучит невероятно, и все же я готов уверенно заявить – Джон обладал способностью прозревать будущее. Я прочитал это в его лице.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Люди на мониторах, похоже, общались друг с другом, однако их голоса были почти не слышны. Я задумался: интересно, куда делся напарник Стража? По моим ощущениям, прошла целая вечность, и наконец с одного из экранов Стражу решительно кивнули. Встрепенувшись, он подошел к компьютерам и выключил их. Мы остались вдвоем.

– Вам дали разрешение выехать на объект, – повернулся он ко мне. – Возможно, вам удастся продолжить там свое расследование.

– Где находится объект?

Страж покачал головой.

– Иную информацию я сейчас давать вам не уполномочен. Не пытайтесь задавать вопросы, Гарольд, не испытывайте судьбу. Все поймете, когда окажетесь на месте.

Он жестом предложил мне подняться и выйти из комнаты. Как только дверь за нами закрылась, каменное лицо моего сопровождающего расслабилось. Хмыкнув, Страж покачал головой.

– Господи, до чего же вы упрямы, Гарольд! Мне говорили, что с вами непросто, но вы превзошли мои ожидания. Собирайте вещички, наш самолет улетает через полтора часа.

В самолете всего три пассажира: я, Страж и его молчаливый коллега. Страж травит анекдоты и потчует нас байками о военном прошлом, однако я давно перестал его слушать. Некоторое время даже не выглядывал в иллюминатор. Все равно смотреть там не на что – внизу безбрежная синева водной пустыни. Постоянно пялиться на нее утомительно, поэтому я принялся упорядочивать свои соображения и начал писать тебе письмо.

Разумеется, Страж настаивает на полной секретности, поэтому пришлось ему объяснить: письма представляют собой нечто вроде дневника научных наблюдений. Я обязательно должен доверить мысли бумаге, если от меня ждут помощи, и к этим заметкам буду обращаться по мере необходимости. Не знаю, каким образом отправить тебе мою писанину, Хэтти. Договорился с собой, что буду искать подходящего случая, и на том пока успокоился.

Час назад мы увидели объект. Мои спутники вскочили и приникли к маленьким иллюминаторам. Я последовал за ними и разинул рот, не сразу осознав, что предстало перед моими глазами.

Вдали виднелось нечто вроде огромной чернильной кляксы или шрама на чистом горизонте.

Назвать объект просто горой было бы неправильно. Да, у него очертания горы, возвышающейся над океаном и упирающейся вершиной в голубое безоблачное небо. Похоже, состоит она из скальных пород, поднявшихся со дна в силу тех же геологических процессов, которые дали жизнь всем прочим горам на планете.

Но ее размер… Боже, Хэтти, она невероятно огромна!

Пишу эти строки, пока мы приближаемся, хотя мои спутники уверяют: лететь еще добрый час.

В восьмидесятых мне приходилось бывать в Бутане и в Индии. Я видел Гималаи, разглядывал могучий Эверест, и был тогда безмерно потрясен. Однако сегодня я столкнулся с совершенно иным, грандиозным феноменом. Мы летим на высоте около тридцати тысяч футов, а гора вздымается над нами, словно пытаясь вырваться из нашего мира и пронзить небосвод.

Я прижался носом к иллюминатору, глядя вверх, как будто ожидая увидеть резвящихся на самой вершине богов Олимпа.

– Какова ее высота?

– По предварительным оценкам, – откликнулся Страж, – от тридцати восьми до сорока двух тысяч футов.

– Это невозможно! – У меня бешено заколотилось сердце. – Ни одна гора в мире не достигает подобной высоты. Как, черт возьми, может образоваться подобное чудище? Нет, так не бывает! Почему никто о ней не знал? Как я мог ничего не знать?

– В том-то и соль, Гарольд. – Страж холодно улыбнулся. – Пару месяцев назад этой горы не было.

Четверг, 24 января 1991 г

Рано утром

Нижний лагерь [4]

Дорогая Харриет!

Начинаю думать, что мне